Зеркало рода Зерцаловых

Про Зерцаловых в свете говорили шепотом и непременно с жалостью — той сладкой, липкой жалостью, за которой прячут удовольствие.

Угасающий Род. Последняя в линии — Елизавета Андреевна, девица двадцати лет. Ни братьев, ни отца (сгорел два года назад — говорили, «несчастный случай»), ни силы, о которой стоило бы говорить всерьез.

Дар отражений. Звучит-то красиво.

На деле — умение вернуть удар тому, кто его послал. Не создать свое, не ударить первой. Только отразить. И цена такая, что дважды за вечер не рискнешь: всякое отражение раскалывает рассудок надвое, и после сутками мерещатся двойники — в каждом стекле, в каждой луже, в начищенном самоваре.

В тот вечер московский Дом Собраний плавился огнями. Люстры — как перевернутые ледяные соборы. Паркет натерт до зеркальности, и в нем вверх ногами плыл весь бал: платья, эполеты, ложь.

Елизавета шла сквозь эту роскошь и знала — сегодня ее продадут.

Все было обставлено безупречно. Как всегда обставляют мерзость в высшем свете. Род Полынских — богатый, огневой, наглый — «великодушно» предлагал спасти угасающую фамилию. Брак. Ее руку — наследнику, Виктору Полынскому. А заодно и родовой артефакт Зерцаловых: Первоистока, старинное зеркало в черной раме, откуда, по преданию, и пошел весь их дар.

То самое зеркало, ради которого два года назад сгорел ее отец. Она это знала. Доказать — не могла.

— Елизавета Андреевна, — Виктор возник рядом бесшумно, как счет от портного. Высокий, красивый той правильной красотой, от которой хочется зевнуть. — Вы сегодня бледны. Волнение перед помолвкой?

— Отвращение, — ответила она, разглядывая свое отражение в паркете. — Но вы правы, их часто путают.

Его улыбка дрогнула на четверть градуса. Ровно настолько, чтобы она поняла: услышал.

Объявление помолвки назначили на полночь. У Елизаветы оставалось меньше часа — и один-единственный план, тонкий, как папиросная бумага, и такой же надежный.

В старом кодексе, который свет давно считал пыльной формальностью, был один пункт. Тринадцатый. «Ежели невеста-глава угасающего Рода прилюдно обвинит жениха в бесчестии, спор решается поединком до полночного удара — и никто, включая старших, не властен ему помешать».

Безумие. Против огневика второго ранга. С даром, который бьет по ней же самой.

Она улыбнулась и пошла к оркестру.

— Господа! — Голос ее прозвучал звонко и ровно, разрезав вальс пополам. Смычки замерли. Триста лиц повернулись к ней — триста, и все в масках вежливости. — Прежде чем объявят помолвку, я, Елизавета из Рода Зерцаловых, глава Рода по праву крови, обвиняю Виктора Полынского в поджоге моего поместья и в убийстве моего отца.

Тишина. Оглушительная.

Потом — гул, как в потревоженном улье.

— Она не в себе, — быстро сказал старший Полынский, багровея. — Горе помутило...

— Кодекс, статья тринадцатая, — перебила Елизавета. — Поединок. До полуночи. Или, — она обвела взглядом зал, — вся Москва завтра будет знать, что Полынские спрятались за отцовской спиной от девицы.

Вот теперь она попала точно. По самому дорогому, что есть у Рода. По чести на публике.

Виктор побелел, потом усмехнулся. Гордость — прекрасный поводок, если знать, за какой конец дергать.

— Извольте, — сказал он. — Раз дама так спешит.

Столы отодвинули. Гости жались к стенам, шурша шелками и предвкушением. Дуэльный контур вычертили прямо по натертому паркету — руны затлели красным в глубине зеркальной глади.

Елизавета встала. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. Она знала: у нее одно отражение. Одно — и все. Второе она просто не переживет в рассудке.

Значит, надо, чтобы первый удар Виктора был последним.

— Мне жаль, — сказал он почти искренне, разводя ладони. Между ними закрутился огненный шар — гудящий, оранжевый, жадный. — Правда жаль. Вы могли бы жить долго и тихо.

— Я и собираюсь, — ответила Елизавета.

И тут ее осенило — то самое, ради чего она весь вечер выбирала место. Она стояла спиной к дальней стене. А на той стене, под черным бархатом, ждал своего часа он — Первоисток. Их родовое зеркало. Огромное. Древнее. Полное всей отражающей силой рода, копившейся веками.

Сила отражения тем больше, чем больше зеркало за спиной.

Виктор метнул шар. Огонь понесся через контур — ревущий, слепящий.

Елизавета не отпрянула. Она сорвала с зеркала бархат — и открыла Первоисток.

Мир качнулся. Боль вспорола голову раскаленным прутом, зал раздвоился, растроился — сотни Елизавет, сотни Викторов, сотни огненных шаров. Но за спиной у нее был не оконный осколок. За спиной была вся память рода.

Огонь ударил в нее — и отразился.

Не просто вернулся. Умножился в темной глубине Первоистока, вырос втрое, вчетверо — и хлынул обратно валом жидкого пламени. Виктор успел вскинуть руки. Не успел ничего больше. Его собственный дар, помноженный на века, сбил его с ног и швырнул через весь зал, к ногам обомлевшего отца. Мундир на нем дымился. Дар — погас. Второй ранг, выжженный дотла собственным огнем.

Елизавета осела на паркет. В глазах плыло, двойники расходились кругами, к горлу подступала чернота. Но она заставила себя поднять голову.

— Кодекс, — прошептала она. Потом громче, сквозь звон в ушах: — Признание бесчестия. Поединок... выигран.

Отец Виктора рухнул на колени возле сына — и в этой позе, на глазах у всей Москвы, семья огневиков утратила лицо навсегда.

К ней подошел человек, которого она прежде не видела. Немолодой, в темном, с осанкой того, кто отдает приказы империям, а не Родам. Он подал ей руку — просто, без церемоний.

— Тайная геральдическая палата, — сказал он негромко, помогая ей встать. — Полынские целились не только в ваше поместье, сударыня. Ваш Первоисток — не единственное такое зеркало в России. И кто-то очень методично собирает их все. — Он чуть склонил голову. — Ваш отец это понял. За то и поплатился.

Елизавета стояла, покачиваясь, среди сотни своих отражений в натертом паркете. За спиной темнел Первоисток — и в нем, ей на миг почудилось, мелькнуло чужое лицо. Не ее.

Часы в глубине зала начали бить полночь.

— Значит, — сказала она, глядя в зеркало, — угасающий Род еще немного погорит.