Зефирный букет для Королевы Горького Двора

В сорок два года Вероника Бельская твердо знала три вещи.

Зефир нельзя торопить. Дочь Машу нельзя недооценивать. А мужа Славу нельзя пускать на кухню — потому что человек, у которого сеть магазинов «Автолидер», искренне считает, что кондитерский мешок это «ну, пакетик с дыркой».

Утро дня рождения началось как обычно. Точнее — как ненормально. Потому что нормальные люди в свой праздник спят, а Вероника в семь утра уже стояла у плиты в застиранном фартуке с надписью «Шеф здесь я» и варила агар. Заказ. Юбилейный зефирный букет, тридцать бутонов, оттенок «пыльная роза» — клиентка просила «как у вас в прошлый раз, только чтоб романтичнее». Как будто зефир умеет романтичнее.

Маша крутилась рядом. Десять лет, длинные ноги балерины — то есть, не балерины, бальница, латина и стандарт, — и руки, которые уже год как ловчее материнских. Это Вероника признавала честно, без ревности. Почти.

— Мам, ты агар перегреешь, — сказала Маша, не отрываясь от телефона.

— Я варю зефир с того года, когда ты еще «Прагу» перепутала бы с городом.

— Я «Прагу» на той неделе сделала. Сама. Папа сказал — вкуснее, чем в кондитерской.

Вероника хмыкнула. Слава вообще был человек скупой на похвалу, если это не касалось квартального оборота. «Тортики твои — хобби, — говорил он, помешивая ложкой чай так, будто в чае тоже был какой-то оборот. — Бизнес — это когда у тебя четыре точки и логистика». Ну да. Логистика. А то, что она из белка и сахара делает цветы, которые люди боятся кусать, — это, значит, баловство.

Телефон завибрировал. Аня.

Сестра младшая, на шесть лет. Занималась шарами — воздушными, гелиевыми, теми самыми аркам и фигурами, от которых на любом дне рождения дети визжат. Аня всегда звонила первой.

— С днюхой, старуха! — заорала трубка. — Я тебе арку из шаров привезу, в цвет твоего букета. Розовую!

— Аня, мне сорок два, а не пять.

— Тем более розовую.

Вот тут все и случилось.

Миксер.

Вероника опустила венчик в белковую массу — та уже стояла плотными, глянцевыми пиками, идеальная, — нажала кнопку, и в этот самый момент в розетке что-то щелкнуло. Не по-домашнему щелкнуло. Не как когда пробки выбивает. А глубоко, басовито, будто щелкнули не проводку, а саму комнату.

Свет мигнул.

Миксер завыл на одной ноте — тонко, зло, как циркулярка.

И кухня исчезла.

Просто. Без спецэффектов, без воронки, без «ты избранная». Только что был подоконник с геранью и Машин недоеденный бутерброд — а теперь холодный каменный пол, чужой запах (сырость, воск, немытые люди) и высокий сводчатый зал, где горели факелы. Настоящие. Коптящие.

В руке у Вероники был кондитерский мешок с розовым кремом. Она держала его перед собой, как гранату с выдернутой чекой.

— Так, — сказала она вслух. — Спокойно. Это инсульт. У меня инсульт, и это галлюцинация, и сейчас приедет скорая.

Скорая не приехала.

Приехала — если можно так сказать про женщину, вплывшую в зал, — дама. Высокая, в платье, которое весило, наверное, как Вероника сама, вся в черном бархате и жемчуге, с лицом человека, который триста лет не улыбался из принципа. За ней — двое стражников с копьями и один тощий тип в мантии, у которого руки тряслись.

Дама остановилась. Посмотрела на Веронику. На фартук «Шеф здесь я». На мешок с кремом.

И вдруг — Вероника этого никогда не забудет — у этой ледяной статуи задрожали губы.

— Получилось, — прошептала дама. — Магистр. Получилось. Мы призвали Сахарную Ведьму.

— Я не ведьма, — на автомате сказала Вероника. — Я ИП. Индивидуальный предприниматель. Бельская В. В.

Перед глазами мигнуло.

Буквально — в воздухе, полупрозрачным, будто кто-то забыл выключить проектор:

[Мир Горького Двора приветствует чужачку.]
[Обнаружен редкий дар: Кондитерская Ворожба. Уровень 1.]
[Здесь сладкое запрещено под страхом смерти уже 40 лет. Вы очень вовремя.]

Вероника прочитала это дважды. Потом закрыла глаза. Открыла. Надпись висела.

— Ну конечно, — сказала она. — Конечно тут окошки, как в Машиной игре. Разумеется.

Дальше было долго и муторно, и Вероника потом, вспоминая, всегда пропускала эту часть, потому что там она в основном сидела на холодном полу и требовала, чтобы ее вернули домой, где, между прочим, юбилей и гости к семи.

Но суть выяснилась такая.

Горький Двор. Королевство, где сорок лет назад старая королева померла — говорили, отравили, — и отравили именно тортом. Свадебным. С кремовыми розами. С тех пор регентша (та самая дама в бархате, звали ее леди Мораг) издала указ: все сладкое — под запрет. Сахар — контрабанда. Мед — под лицензией храма. За обнаруженный дома пряник — плети. За торт — плаха.

Сорок лет.

Целое поколение выросло, ни разу не попробовав ничего слаще вареной репы.

— И вы, — медленно проговорила Вероника, — призвали меня. Кондитера. В страну, где кондитеров казнят.

— Мы призвали того, кто вернет вкус, — сказала леди Мораг, и голос ее впервые дрогнул по-человечески. — Регентша, которая все это устроила, — не я. Это моя сестра. Королева Идви. Она держит трон, потому что весь двор боится ее. А я... я всего лишь хочу, чтобы моя дочь однажды попробовала пирожное. Прежде чем умрет от тоски. Как умираем мы все.

Вот тут Вероника перестала проситься домой.

Потому что у нее тоже была дочь.

План родился быстро — так у Вероники всегда, тесто месишь и параллельно решаешь, кому позвонить, кого послать, где взять форму на двенадцать персон к завтрашнему утру. Голова кондитера — это диспетчерская.

Королева Идви устраивала Большой Смотр. Раз в год. Со всех земель ей несли дары — но не еду, боже упаси, а покорность. Скукота смертная. И вот на этот-то смотр леди Мораг и протащит Веронику. Под видом чужеземной посланницы.

— Ты войдешь и... что? — спросила Мораг.

— А дайте мне кухню, — сказала Вероника, засучивая рукава. — И сахар. Много сахара. У вас же есть конфискат? Сорок лет конфискуете — где-то ж это лежит.

Сахар лежал. Целый подвал, запечатанный, — трофеи сорока лет. Вероника спустилась туда и чуть не заплакала: мешки, головы рафинада, кувшины с медом, засахаренная вишня. Богатство. Кладбище чужих несостоявшихся праздников.

Она работала всю ночь.

Агара тут не было, но был отвар из каких-то местных водорослей, который вел себя почти так же, — Вероника подобрала его методом тыка, как когда-то подбирала пропорции на съемной кухне в общаге, где начинала. Взбивала руками, без миксера, до онемения в плече. Красила соком местных ягод. И крутила бутоны. Один за другим. Тридцать. Пятьдесят. Сто.

[Кондитерская Ворожба: Уровень 2. Открыто: Аромамагия. Запах вашей выпечки теперь действует на волю.]

К утру у нее был готов букет.

Не зефирный — такого материала не нашлось. Меренговый. Огромный, в три обхвата, каждый цветок — с ладонь, розовое переходило в кремовое, кремовое в золотое, и от всего этого шел запах, от которого стражники у дверей плакали, не понимая почему.

Смотр.

Зал был битком. Королева Идви сидела на троне — сухая, прямая, с лицом, на котором за сорок лет запрета сладкого не осталось ничего мягкого. Один за другим входили посланники, кланялись, несли меха, золото, оружие.

Вошла Вероника.

В платье с чужого плеча, с букетом в руках, и весь зал ахнул — а потом замер, потому что сладкое здесь было равно смерти, и все ждали, что сейчас страже дадут знак.

Идви медленно поднялась.

— Ты принесла мне, — тихо сказала она, — то, за что я казню.

— Я принесла вам то, — ответила Вероника, и голос не дрожал, потому что она сорок раз в жизни защищала свой торт перед клиентами, которые «просили же по-другому», — что убило вашу мать. Да. Торт. Только знаете, ваше величество, торт никого не убивает. Убивают люди. А сахар — он просто сахар.

И она сделала то, чего от нее не ждал никто.

Отломила цветок. От своего же букета. И съела сама.

Тишина.

Зал не дышал.

Вероника жевала меренгу — свою, хрусткую снаружи, тягучую внутри, с кислинкой местной ягоды, — и смотрела королеве в глаза. Мол, видишь? Живая. Не яд.

А потом отломила второй цветок и протянула Идви.

Королева смотрела на розовое чудо в чужой руке очень долго. Так долго, что стражники успели вспотеть. И Вероника вдруг поняла — по глазам, по тому, как дрогнуло сухое лицо, — что перед ней не тиран. Перед ней ребенок. Девочка сорока лет назад, у которой на глазах умерла мама, надкусив праздничный торт. И которая с тех пор запретила сладкое всему миру, потому что запретить проще, чем перестать бояться.

Вероника знала этот взгляд. Так Маша смотрела на воду в бассейне после того, как чуть не утонула в шесть лет. Год не заходила. А потом Вероника просто села рядом на бортик и молчала, пока дочь сама не решилась.

— Оно не отравлено, — сказала Вероника мягко. Совсем не так, как говорила залу. Тихо, для одной. — Я рядом. Ешь.

Идви взяла цветок.

И откусила.

[Кондитерская Ворожба: Уровень 5. Достижение: Растопила Ледяное Сердце.]
[Указ о запрете сладкого... отменен.]

Плакала королева некрасиво — как все, кто разучился. Уткнувшись в меренгу, размазывая крем по щекам, сорок лет разом. А зал — весь этот огромный зал изголодавшихся по сладкому людей — медленно, недоверчиво потянулся к букету, и Вероника раздавала цветы направо и налево, как раздавала пробники на ярмарке, и думала совершенно некстати: «Славе бы это показать. Про хобби который».

Домой ее вернули на закате.

Леди Мораг сказала — портал держится, пока держится благодарность королевства, а благодарность теперь большая, так что время есть. Вероника не очень поняла механику. Она вообще в порталах не разбиралась. Она разбиралась в белках и сахаре.

Мигнуло.

Щелкнуло.

И вот — герань. Подоконник. Машин бутерброд, все еще недоеденный. Часы на плите показывали ту же минуту, что и в момент, когда завыл миксер. Как будто ее и не было.

В дверь заглянула Маша.

— Мам, ты чего застыла? Тетя Аня с шарами приехала, всю парвовку розовым завалила. И... — дочь принюхалась, нахмурилась. — Чем это пахнет? Как будто ты уже сто тортов испекла. И у тебя крем на щеке.

Вероника подняла руку к лицу.

Крем. Не розовый — кремово-золотой. Такого оттенка у нее в этой кухне не было.

На столе, рядом с миксером, лежал один-единственный меренговый цветок. С ладонь величиной. С кислинкой чужой ягоды.

Того, которого в нашем мире не растет.

— Мам? — Маша смотрела то на мать, то на цветок. — Это ты когда успела? Научишь?

Вероника медленно улыбнулась.

— Научу, — сказала она. — Только, Машунь, сначала одно правило запомни. Самое главное в нашем деле.

— Какое?

— Зефир, — Вероника подняла чужой цветок к свету, и внутри, на самом донышке лепестка, тихо-тихо мигнула бледно-золотая надпись, которую видела только она: [Горький Двор ждет вас на коронацию. Возьмите дочь.] — зефир нельзя торопить.

Миксер на столе едва слышно щелкнул. Сам собой.

И Вероника поняла, что сорок два — это, оказывается, только начало.