Зажигалка, или Как я на всю контору огонь держал
Огневым человеком я, братцы мои, отродясь не был. Другой как закурит — от него прикуривай хоть весь трамвай, спички у него в каждом кармане, сорит ими, как богач медью. А я нет. Я и курил-то больше для виду, чтоб руки занять да вид иметь задумчивый. Папироса потухнет на половине — я и не замечу.
И жил бы я этим потухшим человеком до самой пенсии. Да подвернулся случай.
В комиссионном на углу Садовой лежала она. Зажигалка. Никелированная, с крышечкой, и колесико — чирк, и огонь. Три рубля двадцать. Барышня за прилавком говорит: заграничная, бензиновая, кремня на год. Я постоял, подышал на стекло. И купил.
Сам не знаю зачем. То есть знаю. Чтоб чиркнуть.
Наутро прихожу в контору — и будто другой человек сел за стол. Достаю, значит, папиросу, достаю ее, крышечку откидываю большим пальцем, не спеша, с чувством — чирк. Огонек ровненький, синий у корешка. Закурил. А сам в бумаги гляжу, вроде мне все равно.
Первым подошел курьер Коля. Молодой, глаза круглые.
— Это что ж, — говорит, — само?
— Само, Коля, само, — отвечаю. — Техника.
И дал ему прикурить. Он прикурил, ушел — и через пять минут об этой моей зажигалке знала вся контора, от бухгалтерии до машинного бюро. К обеду у меня на столе образовалась, можно сказать, очередь. Подходит человек с папиросой в зубах, кланяется — я ему чирк. Как барин подает нищему, только огнем.
Оно, братцы, лестно. Что греха таить — лестно. Я за ту неделю больше людей повидал, чем за восемь лет службы. Со мной здоровались незнакомые. Один из планового, солидный, в пенсне, подошел и руку пожал — просто так, за уважение к огню.
А дальше пошло хуже.
Бензин, оказывается, не казенный. Кремешки — тоже за свой счет. Налил раз, другой — а она, проклятая, жрет этот бензин, как лошадь овес, потому что чиркают-то не я один, чиркает вся контора. Коля наловчился сам брать ее со стола, когда меня нет. Из машинного бюро повадилась барышня Люсенька — ей прикурить не надо, ей просто поглядеть на огонек, для настроения. Я считать стал. Выходило, что на этом бензине да кремнях я за месяц спустил рубля четыре. На спичках бы за год столько не нажег. Коробок — копейка, а тут этакий костер.
Но отступать было поздно. Огневой человек не может вдруг сделаться спичечным. Это, братцы, падение.
А в конторе у нас служил один. Пряников. Тихий, незаметный, как промокашка. Сидел в углу, щелкал счетами и курил свою махорку от простого коробка. Коробок у него был вечный — чиркнет, прикурит, спрячет. Над ним посмеивались. Что, дескать, за человек, когда рядом цельная техника горит.
И вот приезжает ревизия.
То есть не ревизия, а сам Аристарх Петрович из главка — шишка, каких мы в глаза не видали. Пальто с бобровым воротником, шляпа. Вошел, оглядел нас всех, прошелся. И достает, значит, папиросу. Хорошую, с золотым ободком. И стоит.
У меня внутри что-то дернулось, как рыба на крючке. Мой час! Я вскочил, выхватил зажигалку, откинул крышечку — чирк.
Ничего.
Чирк. Чирк-чирк. Колесико крутится, искра скачет — а огня нет. Бензин, значит, за ту неделю весь выпили. А я, дурак, не долил. Стою над самим Аристархом Петровичем, кручу это колесико, палец уж содрал до мозоли, и чувствую — потею. Весь, с головы до каблуков.
А он стоит. С папиросой. Ждет.
И вся контора стоит. И тишина такая, что слышно, как в углу щелкнул Пряников своим коробком. Тихо так, буднично. Подошел, поднес огонек — Аристарх Петрович прикурил, кивнул:
— Благодарю. Вот, — говорит, — скромный товарищ, а при деле. Не в игрушках счастье, а в надежности.
И фамилию его записал. В книжечку.
Пряникову через месяц вышла прибавка. Девять рублей. За надежность. А меня с тех пор в конторе так и зовут — не по имени, а Чиркалом. И зажигалку я убрал в ящик, с глаз долой.
Теперь, когда закурить надо, я встаю и иду в угол. К Пряникову. И говорю смирно:
— Огоньку не найдется?
Найдется. У него всегда найдется. Коробок — копейка.
Paste this code into your website HTML to embed this content.