Засечная черта

Тело было чужое. Это я понял раньше, чем открыл глаза — по тому, как лежали руки: тяжело, спокойно, не по-моему. Пальцы в мозолях. На левом указательном ноготь сбит, черный у основания.

Потолок дощатый, в бурых разводах. Пахло соляркой, мокрым брезентом и еще тем особым духом, какой бывает только в эти три апрельские недели — когда снег уже сошел, а трава еще не встала. Прелая листва. Холодная земля. Где-то недалеко — дымок.

— Генка, подъем. Проспишь царствие небесное.

Значит, я теперь Генка.

Привыкать к этому пришлось быстро, потому что времени на то, чтобы сидеть и ужасаться, никто не давал. Партия — это не санаторий. Поисково-съемочная, бурый уголь, Подмосковный бассейн, окрестности засек под Тулой. Я вытащил из чужой — уже почти своей — памяти: техник-геолог Геннадий, второй сезон. А из своей, настоящей, той что осталась где-то в другом веке: я геофизик, работал по этим самым площадям, только лет через сорок. Знаю тут каждую горизонталь. Проблема в том, что карт, по которым я их знаю, еще не нарисовал никто.

Умывались из бочки. Вода ломила зубы.

Виктор Андреевич, начальник партии, разложил планшет на капоте ГАЗ-66 и водил по нему карандашом — коротким, грызеным с двух концов. Мужик основательный, из тех, кто сначала подумает трижды, а потом еще раз. Рядом топтался коллектор Рафик, молодой совсем, грел ладони о кружку. Чай был цвета дегтя и примерно такой же на вкус.

— Идем по Упе, — сказал Андреич, не отрываясь от планшета. — Вдоль берега до старицы, там брод, и дальше на точки. Как в прошлый год.

Я посмотрел на карту и внутри у меня что-то дернулось — как рыба на крючке. Потому что я знал: по Упе сейчас не пройти. Разлив. Старицу залило, брод под метром воды, и будет он под водой еще дней десять, пока не схлынет. Мы потеряем смену, упремся в воду, развернемся и поплетемся обратно, матерясь.

Я это не предполагал. Я это помнил. В той, другой жизни по этим местам шла грунтовка к будущему разрезу, и каждую весну ее топило ровно по этому месту.

— Виктор Андреич. — Я подошел. Голос чужой, ниже моего. — Не пройдем мы берегом. Вода стоит.

Он поднял на меня глаза. Спокойные, серые, чуть насмешливые.

— Ты откуда знаешь, что стоит? Сидел тут всю ночь, мерил?

Вопрос честный. А ответа у меня — нет. Не скажешь же: товарищ начальник, я из будущего, у меня в голове снимки со спутника, которого еще не запустили.

— Чувствую, — сказал я и сам поморщился, до того глупо вышло.

Рафик хмыкнул в кружку.

— Он чует. Как лягушка перед дождем.

Я пропустил. Подошел ближе к планшету, ткнул пальцем — не в реку, а выше, в бугор, который у них на карте был просто безымянной отметкой с горизонталями.

— Вот сюда давайте. Через засеку, по гриве. Там сухо — это вода скатывается, грива держит сама себя. Выйдем вот к этому оврагу, а в стенке оврага — обнажение. Пласт прямо на дневную поверхность выходит. Нам и бурить лишнего не придется, бери молотком да описывай.

Тишина. Только капало с елок.

Андреич смотрел на меня долго. Я видел, как он взвешивает: с одной стороны — мальчишка несет околесицу, маршрут вожу я, а не ты. С другой — а что, если. Старый геолог тем и жив, что не отмахивается от «а что, если» сразу.

— Откуда там обнажение? — спросил он тихо. — По съемке ничего нет.

— По съемке и не будет. Съемку по этому бугру не делали — его обходят, крутой. А овраг свежий, прошлогодний, весной стенку подмыло. Я… мимо проходил, видел.

Врал. Половину врал. Но про овраг-то — правда. Его подмыло в семьдесят третьем, я это знал по старым описаниям, которые читал в архиве через сорок лет, листая чужие пожелтевшие полевые книжки. Может, вот эту самую, которую Андреич сейчас держал в руках.

Странно было это чувствовать. Будто замкнулось кольцо.

Он еще помолчал. Сложил планшет.

— Рафик, сматывай. Идем гривой.

— Через засеку?! Да там бурелом по пояс…

— Через засеку, — отрезал Андреич. И мне, вполголоса, проходя мимо: — Ошибешься — весь день на тебе отработаем. Пешком. С образцами.

— Договорились.

Шли тяжело. Засека — это не лес, это крепость из поваленных дубов, ее тут триста лет назад валили нарочно, от конницы, да так и забыли. Грива держала — ноги не вязли, Андреич это отметил, хоть и промолчал. Токовали тетерева, бормотали где-то слева, будто чайник закипал на весь лес. Мать-и-мачеха по проталинам — желтыми пятаками. Я нес рюкзак, молоток на поясе бил по бедру, и впервые за это чужое утро мне было почти хорошо.

К полудню вышли к оврагу.

Андреич спустился первым. Присел на корточки у стенки, провел рукой. Снял рукавицу, потрогал голой ладонью — как врач трогает пульс. Я стоял наверху и не дышал.

Пласт был на месте. Черный, матовый, в прожилках, он выходил из глины ровной лентой — бери и описывай. Андреич отколол кусок, повертел, лизнул скол. Старая привычка, по вкусу определяет.

— Бурый, — сказал он наконец. — И мощность приличная.

Поднял голову.

— Ну, лягушка. Садись, пикетаж будешь вести.

Рафик присвистнул. А я сел на мокрый пенек, раскрыл чужую полевую книжку — ту самую, может быть, — и стал писать. Почерк у Генки был корявый, с нажимом. Я старался не портить.

Вечером у костра спирт пустили по кругу — по чуть-чуть, по-рабочему. Разбавляли талой водой из того же оврага. Андреич протянул мне кружку первому, и это значило больше всех слов.

— Откуда ты все-таки про овраг знал, — сказал он не вопросом, а так, в огонь.

Я смотрел на искры. Они летели вверх и гасли, и каждая была как чей-то год.

— Повезло, — сказал я.

— Угу. — Он отхлебнул. — Везучий ты, Генка. Держись везенья.

Ночью, лежа на лапнике под звон первых комаров, я думал: вот сейчас зажмурюсь — и проснусь обратно, в своем веке, в своей квартире, где горячая вода из крана и карта этих мест светится на мониторе в три касания. И странно: не хотелось. То есть хотелось, конечно, домой. Но не сейчас. Не раньше, чем мы пройдем все точки.

Здесь я был нужен так, как там не был нужен никогда.

За елками бормотнул тетерев — спросонья, невпопад. Я закрыл глаза и — впервые согласился остаться. Хоть на сезон. Хоть еще на одно утро с этим жутким чаем.