Записки из подполья: Сорок лет спустя

Мне теперь шестьдесят лет. Я всё ещё живу в том же подполье, в той же комнате с желтоватыми обоями, которые за эти годы сделались совсем уже бурыми и местами отстали от стен, обнажив сырую штукатурку. Аполлон давно умер — я узнал об этом случайно, от дворника.

Читатель, вероятно, полагает, что я переменился. Смею вас уверить — ничуть. Я сделался только злее, желчнее и, если угодно, откровеннее. Теперь мне уже нечего терять, а потому я могу говорить всё, что думаю.

Вчера я видел на улице Лизу.

Да, ту самую Лизу, которую я оскорбил сорок лет назад, которой сунул в руку пятирублёвую бумажку, желая унизить её до конца. Она шла по Невскому под руку с каким-то господином в цилиндре, и при ней была девушка лет восемнадцати — очевидно, дочь. Лиза постарела, разумеется, но в её лице сохранилось то выражение кроткой печали, которое я так хорошо помнил.

Она меня не узнала. Да и могла ли узнать? Я превратился в сгорбленного старика с трясущимися руками и мутными глазами. Но я-то её узнал! И что же я почувствовал, спросите вы? Раскаяние? Стыд? Желание броситься к её ногам и молить о прощении?

Ничего подобного. Я почувствовал злобу — самую настоящую, чёрную злобу. Злобу на то, что она выбралась из того подвала, что она жива и, по всей видимости, счастлива, тогда как я провёл эти сорок лет, гния в своей норе, питаясь собственной желчью и ненавистью к человечеству.

— Так ты спаслась? — прошептал я ей вслед. — Ты посмела спастись?

Разумеется, она не слышала. Она шла дальше, смеясь чему-то, что говорил ей господин в цилиндре, и даже не обернулась.

Я вернулся домой и три часа пролежал на диване, глядя в потолок. Новый мой слуга — какой-то косоглазый мужик из деревни — принёс мне чаю, но я швырнул чашку в стену. Он посмотрел на меня с тем тупым испугом, который свойственен простолюдинам, и вышел, бормоча что-то себе под нос.

Вы спросите: зачем я продолжаю жить? Превосходный вопрос, господа! Я и сам задаю его себе каждое утро, просыпаясь с головной болью и отвращением к предстоящему дню. И знаете, что я отвечаю? Я живу из упрямства. Из того же самого злобного, иррационального упрямства, которое заставляло меня сорок лет назад не уступать дорогу офицеру на Невском.

Помните того офицера? Я тогда написал о нём целую страницу — о том, как он постоянно отталкивал меня плечом, не замечая. Так вот, я узнал потом, что он погиб на Кавказе, в какой-то ничтожной стычке с горцами. Это известие доставило мне тогда странное удовольствие. Видите — он умер, а я жив! Я победил!

Но кого я победил? И в чём моя победа? В том, что я прожил эти сорок лет, как крот в норе, ни разу не испытав ни любви, ни дружбы, ни даже простого человеческого тепла?

Впрочем, я лгу. Была одна история, лет двадцать назад. Ко мне повадилась ходить соседская кошка — облезлая, рыжая, с оторванным ухом. Она запрыгивала ко мне в окно и садилась на подоконник, глядя на меня своими жёлтыми глазами. Я начал оставлять ей молоко. Потом она стала приходить каждый вечер, и я ловил себя на том, что жду её.

Это продолжалось около года. А потом она исчезла — должно быть, сдохла где-нибудь во дворе. И знаете, что я почувствовал? Облегчение! Да, именно облегчение, потому что эта проклятая кошка начала пробуждать во мне что-то человеческое, а я этого не хотел.

Но вернёмся к Лизе. После той встречи на Невском я не мог заснуть три ночи подряд. Я всё думал: а что, если бы я тогда не оттолкнул её? Что, если бы я принял её жертву, её любовь, её желание спасти меня?

Глупые мысли, недостойные человека моего возраста и моего опыта. Я прекрасно знаю, что произошло бы: я измучил бы её своими подозрениями, своей ревностью, своим вечным самокопанием. Я превратил бы её жизнь в ад — и свою тоже. Нет, я поступил правильно, оттолкнув её. Я оградил её от себя самого.

Но почему же тогда я так злюсь, видя её счастливой?

Вчера я решил написать ей письмо. Я просидел над бумагой до рассвета, исписал двенадцать листов — и все сжёг в печке. Что я мог ей сказать? Что я сожалею? Но я не сожалею — или сожалею, но не о том, о чём следовало бы.

Я — человек подполья. Я был им в двадцать лет, остался им в сорок, и буду им до самой смерти. Это не болезнь, которую можно вылечить, и не привычка, от которой можно отказаться. Это моя природа, моё естество, мой способ существования в этом мире.

Вы скажете: это жалко. Согласен. Но ведь и всё человечество жалко! Посмотрите вокруг: эти самодовольные господа в цилиндрах, эти дамы в кринолинах, эти чиновники, купцы, офицеры — неужели вы думаете, что они счастливее меня? Они просто не осознают своего несчастья, не способны к рефлексии, живут, как животные, день за днём, от обеда к ужину.

А я — я, по крайней мере, честен с самим собой. Я знаю, что я подлец, и не пытаюсь казаться благородным. Я знаю, что я злобен, и не надеваю маску добродетели.

Это ли не преимущество?

Впрочем, хватит. Я устал. Перо выпадает из моих пальцев, свеча догорает, и новый слуга храпит за стеной с таким неистовством, что дрожат стёкла в окнах. Завтра я, вероятно, снова выйду на Невский — может быть, ещё раз увижу Лизу. А может быть, и нет. Какая, в сущности, разница?

Жизнь продолжается. Моя жизнь — жизнь человека из подполья, который так и не смог выбраться наружу. Да и не хотел, если говорить честно. Здесь, в темноте и сырости, мне уютнее, чем там, на свету, среди людей.

Пусть Лиза гуляет по Невскому со своим господином в цилиндре. Пусть её дочь выйдет замуж за какого-нибудь статского советника и народит ему детей. Пусть весь мир живёт своей бессмысленной, суетливой жизнью.

А я останусь здесь, в своём подполье, и буду писать эти записки, которые никто никогда не прочтёт. Потому что это единственное, что я умею делать. Единственное, что даёт мне ощущение собственного существования.

Финита ля комедия, господа.