Западающая клавиша

У каждого инструмента есть голос, и голос этот врет. Глеб знал: рояль — самый честный лжец на свете. Он улыбается тебе всеми восемьюдесятью восемью клавишами, а внутри у него сто тысяч фунтов напряжения, стальные струны на разрыв, и стоит одному колку дрогнуть — и все поедет, поплывет, и мажорная терция оскалится фальшью.

Настройщик из Глеба был от бога. Двадцать лет он ходил по нижегородским домам со своим потертым саквояжем: камертон на четыреста сорок герц, ключ, клинья, полоски войлока. Слух у него был абсолютный и злой — он слышал биения обертонов там, где обычный человек слышал музыку. Кофе не признавал — от него, говорил, в ушах звенит; пил крепкий чай да закусывал пирожками с капустой, которые брал у бабушек под стенами кремля.

Жил Глеб на Ильинке, работал по всему городу. Больше всего любил Верхневолжскую набережную — те барские дома над откосом, где за высокими окнами доживали свой век старые «Беккеры» и «Оффенбахеры», где виден весь разлив Волги, а осенью откосы горят рыжим, и Чкаловская лестница спускается к самой воде тремя сотнями ступеней.

Заказ пришел поздно, сообщением. Адрес — на набережной, дом старый. «Настроить рояль, срочно, оплата двойная, приходите к одиннадцати вечера». Глеб не любил ночные вызовы, но двойная оплата есть двойная оплата.

Дверь открыла женщина. Немолодая, в старом халате, лицо белое, будто пудреное. Улыбалась не глазами — одним ртом.

— Проходите, проходите. Он вас ждет.

Кто «он», Глеб уточнять не стал.

Квартира была огромная, темная, заставленная мебелью под чехлами. Пахло пылью и почему-то сладко, тяжело — как в цветочном магазине к вечеру. В гостиной стоял рояль. Старый «Беккер», крышка поднята. Из хрипящего приемника на подоконнике пел Шевчук:

«Что такое осень — это небо,
Плачущее небо под ногами...»

Глеб сел за инструмент. Взял до. Ре. Ми. Все плыло — рояль был расстроен зверски, будто на нем год колотили кулаками. Он полез внутрь, к колкам, — и тут одна клавиша, «фа» малой октавы, западала. Не поднималась.

Он посветил фонариком в механику. И в груди у него что-то опустилось, тяжело и холодно.

Молоточек был обмотан. Волосами. Длинными, светлыми, женскими — они намотались на ось, забили механизм. Глеб осторожно потянул. Волос было много. Слишком.

— Западает, да? — раздалось за спиной. Не женский голос — мужской, тихий, вежливый. — Все время западает. Я уж троих ваших вызывал. Настройщиков. Умелые руки нужны, чуткие. У вас, я вижу, чуткие.

Глеб обернулся. В дверях гостиной стоял человек — обыкновенный, в домашней кофте, с добрым усталым лицом. За ним, в прихожей, женщина запирала входную дверь. Один поворот. Второй. Третий.

На стене у входа Глеб только теперь заметил вырезку из газеты, пришпиленную кнопкой. «Разыскивается. Ушел на вызов и не вернулся». С фотографии смотрел человек с саквояжем. Настройщик.

— Тесно ему там, инструменту, — ласково сказал хозяин, подходя. — Все чего-то не хватает для полного звука. Волоса, струнки живой. Вы уж помогите, а? Вы последний. Как раз до полного строя.

Приемник хрипел:

«Осень. В небе жгут корабли.
Осень. Мне бы прочь от земли...»

Камертон выпал из руки Глеба и зазвенел на паркете — чисто, на четыреста сорок герц. Единственная честная нота во всей квартире.

Глеб рванулся к двери — но женщина стояла спиной к замку, раскинув руки, и улыбалась все тем же ртом. Хозяин был уже совсем близко. От него пахло тем самым, сладким, цветочным.

— Не бойтесь, — прошептал он. — Я аккуратно. Только один волосок. Потом еще один. И будет полный строй.

А дверь была заперта на три оборота.