Занавеска, или Как я в чужих штанах гордость выкупал

Вот говорят: заказывай одежу через телефон, примеряй в свое удовольствие, не подойдет — отдал назад, и вся недолга. Врут, братцы мои. Я через одну занавеску, которая до полу не доставала на две ладони, купил себе штаны, в которых сесть нельзя. И до сих пор в них стою. Фигурально. А если по правде — вешу их на спинку стула и любуюсь. Триста девяносто рублей.

А дело было так.

Понадобились мне штаны. Не то чтоб старые совсем прохудились — прохудились, но в аккуратном месте, под пиджаком не видать. Но жена сказала: срам. Ну, срам так срам. Женщине виднее, где у меня срам.

Заказал я, значит, через маркетплейс. И, чтоб уж наверняка, взял три размера. Пятидесятый, пятьдесят второй и пятьдесят четвертый. Я человек основательный. Я одним размером не рискую. Один раз в жизни рискнул одним размером — так те брюки потом сосед донашивал, ему в самый раз пришлись, а мне на нем завидно.

Приходит эсэмэска: заказ ждет в пункте выдачи. Улица Гвоздильная, дом четыре. Я пошел.

Пункт этот, доложу вам, помещался в бывшей молочной. Вывеска новая, а плитка на полу старая, кафельная, вся в трещинках — по этой плитке еще, поди, за кефиром ходили при живой моей матери. Тесно. Стеллажи до потолка. И девушка за стойкой — молоденькая, лет девятнадцати, с двумя телефонами и одним лицом, на котором написано, что она меня уже сто раз видела и заранее устала.

— Ячейка двенадцать, — говорит. — Примерочная свободна.

Примерочная.

Братцы мои. Это был угол. Просто угол за стеллажом, отгороженный занавеской на колечках. Занавеска — цвета, извиняюсь, застиранной надежды — до полу не доставала. Ладони на две. И это бы ладно, но и по бокам она не сходилась, так что стой и придерживай, как барышня на ветру.

Я зашел. Разделся. Стою в трусах в бывшей молочной, придерживаю занавеску локтем и натягиваю пятидесятый.

Пятидесятый не сел. То есть застегнуться-то застегнулся, но каким-то геройским усилием, с задержкой дыхания, и в этом состоянии я мог только стоять по стойке смирно и тихо гордиться, что еще вхожу. Наклониться нельзя. Дышать — по разрешению.

Снял. Полез за пятьдесят вторым.

И тут занавеска — колечки-то дешевые, китайские, — возьми да и поедь. Дзынь. Половина колец соскочила, и занавеска сползла набок, открыв меня, гражданина шестидесяти лет, обществу. А общество было. За мной образовалась очередь — три человека и одна мамаша с коляской.

Стоп. Замер я.

В груди у меня дернулось что-то, вроде как поплавок, когда клюет. Стою в одной ноге в пятьдесят втором, другая — на весу, штаны на коленях, и весь пункт выдачи меня, можно сказать, инвентаризирует.

— Мужчина, — говорит девушка ласково, но с металлом, — вы там долго? У нас поток.

Поток. Я, значит, поток задерживаю. Своим телом.

И вот тут во мне взыграло. Не гордость даже, а какое-то мелкое, обидное самолюбие — не хотелось мне при этой очереди и при мамаше стоять неудачником, который три размера набрал, а ни один не подошел. Как будто я не штаны меряю, а на комиссии по годности стою и всю ее заваливаю.

Натянул я кое-как пятьдесят второй. Сел он тоже, как бы вам сказать, впритык. Не пятидесятый, конечно, — тут я хоть выдыхал иногда. Но чтоб сесть на стул — про это и речи не шло. Это были штаны для стоячего образа жизни.

— Ну как, подошли? — кричит девушка.

И вся очередь на меня смотрит через щель. Ждет. И мамаша ждет. И даже дитя в коляске, кажется, ждет.

— Подошли, — говорю. — В самый раз.

Сказал — и сам себе не поверил. А отступать некуда: сказал «в самый раз» — стой теперь в самый раз.

Вышел я к стойке. Пятьдесят четвертый, который мне бы, честно говоря, и был впору, вернул нераспакованным. Пятидесятый вернул. А пятьдесят второй — тот, в котором дышать по будильнику, — гордо выкупил. Триста девяносто рублей. Приложил телефон, пикнуло.

— С вас звездочку не забудьте, — говорит девушка.

Я и звездочку поставил. Пять. За что — сам не знаю. За занавеску, что ли.

Домой пришел гордый. Жене говорю: вот, купил, сели идеально. Она пощупала.

— Ты ж в них не сядешь, — говорит.

— А я, — говорю, — и не собираюсь садиться. Я, Клавдия, буду в них стоять. Стоя человек и виднее, и осанистей.

Висят они теперь на стуле. Красивые. Синие. С отглаженной стрелкой. Я на них по вечерам гляжу — и, братцы мои, до чего же они мне впору. Пока на спинке стула. Пока никто не просит их надеть.

А старые, дырявые, я обратно из мусорного ведра достал. Под пиджаком-то не видать.