За поворотом тройки

Тройка, о которой уже сказано столько восторженного, летела еще верст десять, а потом, как и всякая земная птица, стала сбавлять пыл. Колокольчик поутих, дорога легла ровнее, и ветер перестал рвать мысли в клочья.

Селифан оглянулся на барина. Павел Иванович сидел, поджав губы, и думал ту думу, от которой у человека холодеет спина даже в тулупе: «Ушли... однако не уехали». Ему казалось, что за каждой верстой остается не пыль, а след чужого смеха, и смех этот, как назло, был очень осведомленный.

К ночи въехали они в уездный городок с названием столь скромным, что я его лучше скрою под буквой К., ибо в России есть города, которые не любят быть названными, пока не узнают, с каким намерением их назвали. Гостиница стояла на площади, кривоватая, но старательная, с облезлым львом над крыльцом. Лев, судя по морде, давно уже перешел на растительную пищу.

Петрушка, получив ключ, понес сундук и, как водится, сперва уронил его на собственную ногу, потом на общественное мнение о прислуге, а уж затем в комнату. Комната была такая, какие бывают только в наших провинциях: потолок высок, мухи старинные, зеркало показывает не лицо, а судьбу, и на столе всегда лежит книга без начала и конца. Павел Иванович, однако, огляделся с удовлетворением. Если в номере есть стол, значит, можно строить план; а где есть план, там, по его убеждению, и человек не пропал.

План между тем рождался хитрый. Оказалось, что в здешней казенной палате творился беспорядок редкий и даже в некотором роде поэтический: ревизские сказки за прошлый год перепутали так, что живые местами числились умершими, а умершие, напротив, подавали на бумаге признаки завидной живучести. «Вот оно!» — подумал Чичиков, и сердце у него дрогнуло тем приятным холодком, который испытывает охотник, заметив в траве утиное крыло.

Наутро он уже сидел у председателя палаты, господина Пупышкина, человека круглого во всех отношениях: кругло лицо, кругла фраза, кругла память. Пупышкин говорил медом:
— Порядок у нас образцовый.
И тут же шепнул секретарю:
— Где у нас, братец, журнал за третий квартал?
Секретарь побледнел так, будто журнал лежал не в шкафу, а в могиле предков.
Чичиков улыбнулся своей осторожной улыбкой и подумал: «Хорошо. Где страх, там и договор».

Он предложил помощь государству, а именно: принять на себя сомнительные бумажные души, дабы облегчить отчетность и сохранить казенный престиж. Слова были выбраны благородные, почти патриотические, и Пупышкин даже прослезился. Впрочем, слезы его имели служебный характер: они текли всякий раз, когда речь заходила о бумагах, способных исчезнуть.

Но, читатель, не думай, будто дело пошло гладко. В городе К. жила вдова Анкудимова, женщина сухая, как прошлогодний бублик, и зоркая, как таможня. На ее дворе числилось двадцать семь душ, из которых, по общему мнению, половина была мифологической. Павел Иванович явился к ней с визитом, говорил о тяготах хозяйства, о верности престолу, о дурной погоде, а потом, как бы мимоходом, коснулся и душ. Вдова прищурилась:
— Души, батюшка, не картошка. Их в мешке не понесешь.
— Зато в реестре, матушка, — отвечал он, — они несутся преизрядно.

Разговор тянулся долго. Вдова торговалась не за цену даже, а за моральное удовлетворение; ей хотелось, чтобы покупатель сперва признал ее умнейшей женщиной губернии, а уж потом платил. Чичиков внутренне кипел. «Ах, женщины! — думал он, разливая чай. — В деле важном непременно потребуют комплимент, будто расписку». Но наружность его оставалась сахарная. К вечеру бумагу подписали, и Павел Иванович, выходя, поклонился так низко, что едва не оставил на пороге собственное достоинство.

Успехи его, разумеется, не могли остаться тайной. На губернаторском вечере, где танцевали столь неторопливо, словно каждый мазурочный шаг заверялся нотариально, к Чичикову подошел отставной почтмейстер и, прищурив один глаз, сказал:
— А не из тех ли вы Чичиковых будете, что в городе Н. прославились философией насчет душ?
У Павла Ивановича в ту минуту внутри все оборвалось и вместе с тем заработало быстрее. «Пропал», — мелькнуло в голове. «Нет, еще нет, — ответила другая мысль, опытная. — Пока улыбаешься, не пропал».

Он улыбнулся, рассмеялся, пустил в ход историю про однофамильца, про злые языки, про путаницу ведомств и даже про то, что сам он в детстве боялся мертвецов до обморока. Общество охотно поверило наполовину, а другая половина, как и всегда в России, осталась на потом, для сплетни. Ночью, не дожидаясь утра, Чичиков велел закладывать бричку. Селифан зевал, Петрушка ворчал, лошади били копытом, а в темном небе уже намечалась та самая дорога, по которой у нас чаще всего уезжают не от беды, а от объяснений.

И снова зазвенел колокольчик, и снова потянулись версты. Что искал Павел Иванович впереди: богатство, оправдание, или просто место, где его еще не знают? На это я, как честный повествователь, отвечу так: в России иной раз человек едет не к цели, а от остановки, и вся его биография помещается между двумя станциями, где подают вчерашний чай и свежие надежды.