Янтарь под кожей

Калининград пахнет дождем и чем-то смолистым.

Это ветер. Он тащит запах моря через весь город — от Балтики, через Преголю, мимо Кафедрального собора с его вечно мокрыми кирпичами, до самой Рыбной деревни, где я снимал комнату над кофейней. По ночам слышно, как вода бьется о сваи. Гулко. Терпеливо. Как будто кто-то стучится и знает, что ему откроют.

Я встретил ее в октябре.

Точнее — она встретила меня, потому что я-то никого не искал. Я редактировал чужие диссертации, пил дрянной растворимый кофе и старательно не жил — так, существовал по касательной. И вот стою я на Медовом мосту, курю (бросал четыре раза, кто считал), а рядом — она. В длинном пальто цвета мокрого асфальта. Смотрит на воду.

— У вас спички, — сказала она. Не спросила. Констатировала.

Я дал ей спички.

Пальцы у нее были холодные, а прикосновение — нет. Странно, да? Кожа ледяная, а там, где она задела мою ладонь, будто уголек прижали. Я потом всю ночь смотрел на это место. Ничего. Ни следа. Но чувствовал.

Мы гуляли до трех ночи. По острову Канта, вокруг собора, где спит Кант и где голуби гадят на философию. Потом свернули на набережную, к синагоге, дальше — по спящим улочкам Ленинградского района, мимо старых немецких вилл с башенками, которые пережили войну и теперь тихо осыпаются, как старики, забытые в хорошей квартире. Она знала город лучше меня, а я тут родился.

— Ты чувствуешь? — спросила она у какого-то темного дома на Каштановой аллее. — Тут была аптека. Провизор влюбился в чужую жену и отравился янтарной настойкой. Дом помнит. Дома все помнят.

Я засмеялся. Она — нет.

Под утро, у самого моего подъезда, она взяла мое лицо в обе ладони. И я снова почувствовал этот уголек — теперь во всей коже, по скулам, к вискам.

— Ты хороший, — сказала она почти с жалостью. — Поэтому будет больно. Ты запомнишь меня. Ты будешь помнить меня, пока не сотрешься сам. Прости.

Поцеловала в лоб — как покойника, честное слово, — и ушла в туман, которого минуту назад не было.

Я думал: красивые слова. Богемная девица, начиталась Гофмана (он тут тоже родился, между прочим), играет в ведьму. Забавно.

Я ошибался.

Наутро я не мог работать. Строчки чужой диссертации про рыболовецкие артели расплывались, и вместо них — ее пальцы, ее «прости», линия шеи над воротником. К обеду я вышел на улицу и понял, что иду туда, на Медовый мост. Ноги сами. Ее, конечно, не было.

Я вернулся вечером. И на следующий день. И через день.

Прошла неделя. Есть я почти перестал — не потому что не хотел, а потому что забывал. Внутри было тепло, тот самый янтарь под кожей, и это тепло как будто питало и не отпускало. Знаете, что самое мерзкое? Мне было хорошо. Мне было отвратительно хорошо тосковать по женщине, чьего имени я не знал.

Я начал искать. Показывал бариста внизу ее фото — которого у меня не было, я рисовал словами. Спрашивал у соседей. Один старик, немец из поволжских, доживавший век на Кутузова, послушал меня и посерел.

— Пальто асфальтовое? Спички просила? — Он перекрестился по-своему, слева направо. — Уезжай, парень. Она тут не первое десятилетие спички просит. Мой брат тоже дал.

— И что брат?

Старик долго молчал.

— А нет брата. Ходил-ходил по мосту, тосковал. Потом истончился. Знаешь, как фотография на солнце? Сначала цвета уходят. Потом — контур. Мы его в сорок лет хоронили, а выглядел он, как ее ровесник, — восемнадцать. Будто годы с него слизали.

Я ушел. Смеялся всю дорогу. Нервно. Кофе купил — не пью, не могу, забываю пить.

Прошел месяц.

Вчера я заметил, что перестал отбрасывать четкую тень. Она есть — но бледная, как у ноябрьского дня. И в зеркале что-то не так с лицом: оно моложе. Морщинка у глаза, что появилась в тридцать, — стерлась. Седой висок — потемнел. Красиво. Страшно.

Я понял, что она имела в виду. «Пока не сотрешься сам». Это не метафора. Любовь эту нельзя пережить, потому что она не проходит, а меня — меньше. С каждым днем. Она забирает не сердце. Она забирает годы, само вещество, из которого я слеплен. И взамен дает это тепло. Янтарь под кожей. Смолу, в которой я застыну навсегда, молодой и влюбленный в туман.

Сегодня утром на Медовом мосту я снова стоял. И — впервые за месяц — она пришла.

В том же пальто. С тем же лицом, которому не бывает лет.

— Еще держишься, — сказала она. Без насмешки. Устало. — Обычно к этому сроку уже совсем прозрачные.

— Кто ты? — Голос у меня почему-то тонкий. Мальчишеский.

— Та, кого прокляли раньше тебя. — Она посмотрела на воду. — Мне тоже когда-то сказали: будешь помнить, пока не сотрешься. Я не сотерлась. Я нашла способ. Способ — передать. Кому-то новому. Хорошему. Тому, кто даст спички.

В груди у меня что-то дернулось — как рыба на крючке, которую медленно тянут вверх.

— Так это можно… снять?

— Можно передать. — Она подошла ближе, и уголек вспыхнул по всей коже, и я, идиот, я обрадовался этому теплу. — Тебе нужен только тот, кто полюбит тебя так же слепо. Один взгляд. Одна встреча. Одно «у вас спички».

Она вложила мне в ладонь коробок.

Теплый. Как янтарь.

— Только выбирай хорошего, — сказала она, отступая в туман, которого снова минуту назад не было. — Плохих оно не берет. Оно любит только тех, кого не жалко.

Теперь я стою на Медовом мосту.

Каждый вечер.

И жду человека с холодными руками, который попросит у меня прикурить. Я почти прозрачный. Мне почти двадцать. Мне так тепло, что хочется выть.

У вас спички?