Выдача, или Как я на пункте себе биографию сочинил

Пункт выдачи открылся в нашем доме весной, на месте бывшей ремонтной мастерской. Раньше там чинили молнии и подшивали брюки. Теперь выдавали посылки. Прогресс, если вдуматься, состоял в том, что брюки стали привозить уже подшитыми, а рвались они с прежней скоростью.

За стойкой сидела Марина.

Не то чтобы красавица. Но было в ней спокойствие человека, который знает про тебя все: размер, вкус, задолженность по возвратам. Такое спокойствие бывает у стоматологов и у сотрудников налоговой. Перед ним хочется оправдаться, хотя ты вроде бы ни в чем.

Я работаю корректором. Тридцать один год ловлю чужие запятые. Зарплата у меня, как бы это помягче, — скромная. Скромная до неприличия.

И вот стою я первый раз у стойки, забираю зубную щетку за сто сорок рублей, а Марина смотрит на меня так, будто я пришел за роялем. Вежливо смотрит. Ровно. И мне сделалось обидно. За щетку, за тридцать один год, за все сразу.

Тогда-то во мне что-то и повернулось.

На следующий день я заказал пальто. Не то чтобы оно было мне нужно — стоял июнь. Но заказал я его демонстративно: драп, воротник, восемнадцать тысяч. С бесплатной, заметьте, примеркой. Пришел, назвал номер, и Марина, сверившись с экраном, произнесла уже иначе: «О, у вас крупный заказ». Крупный. Меня, гражданина со щеткой, повысили в звании за одну ночь.

Пальто я померил в кабинке, повертелся перед зеркалом — и вернул. «Не подошло по плечу», — сказал я небрежно, как человек, у которого плечо капризное и требовательное.

Марина кивнула с уважением.

Затянуло меня, как в трясину. Только трясина была теплая и приятно пахла новой тканью. Я стал заказывать. Часы за девять тысяч — померил, вернул. Кроссовки — прошелся по коврику, поморщился, вернул. Кофемашину заказал; притащил домой, распаковал, испугался цены и на другой день отнес обратно: «Шумит».

В пункте меня начали узнавать издалека.

Марина держала мои посылки на особой полке, сверху. Здоровалась по имени-отчеству. Говорила: «Вам как обычно — в дальнюю кабинку, там зеркало лучше». Курьеры при мне понижали голос. Я входил — и делался значительным. Плечи расправлялись сами. Я был не корректор с запятыми. Я был человек с крупными заказами и капризным плечом.

Дома, впрочем, сгущались тучи.

Жена заметила, что на карте то и дело подвисают восемнадцать тысяч, потом отвисают, потом опять. «Ты что там, — спросила она, — казино завел?» Я объяснил, что это блокировки и они возвращаются. Она посмотрела на меня, как Марина в первый день. То есть спокойно и все понимая.

— За месяц ты купил зубную щетку и ершик, — сказала жена. — А ходишь туда через день, как на работу. Хорошая, видать, работа.

Я промолчал. Что тут скажешь. Ершик я, кстати, тоже потом вернул. Жесткий.

В сентябре пункту исполнился год.

Марину к тому времени сделали старшей — я, признаться, гордился, будто сам ее выдвинул. В честь годовщины повесили гирлянду, поставили тарелку с печеньем и объявили, что наградят самого верного клиента. Я стоял в очереди с чужим свитером под мышкой (сорок восьмой, а нужен был пятидесятый — так я, во всяком случае, собирался сказать) и чувствовал: сейчас.

И — да. Марина взяла микрофончик и назвала мою фамилию.

Очередь зааплодировала. Я вышел вперед, оставив свитер на стойке. Мне вручили грамоту в рамке — «За верность» — и большого плюшевого медведя, которого я, конечно, потом тоже собирался... впрочем, неважно.

А рядом стоял региональный менеджер. Молодой, в бейджике, с планшетом. Ему, видно, хотелось показать, какая у них аналитика. И он с гордостью зачитал в микрофон:

— Двести одиннадцать заказов за год! Аплодисменты нашему рекордсмену!

Очередь захлопала громче.

— Процент выкупа, — прибавил он, глянув в планшет, — три процента.

И вот тут стало тихо.

Три процента. Из двухсот одиннадцати заказов я оставил себе шесть. Щетку, ершик и еще какую-то мелочь. Остальное год добросовестно приносил обратно. Очередь посчитала в уме недолго — все ведь тоже с возвратами пришли, народ ушлый. Кто-то сзади хмыкнул. Кто-то сказал: «Так это не клиент, это карусель». Медведь в моих руках смотрел в пол.

Марина не отвела глаз. Она держала свое спокойствие до последнего — за это ее, наверное, и повысили.

Грамота и сейчас висит у меня над столом. «За верность». Я гляжу на нее, когда правлю чужие запятые.

Единственная, между прочим, вещь с того пункта, которую я не сумел вернуть.