Вуалехвост, или Как я на весь коридор рыбью науку разводил

Насчет науки я, братцы мои, человек жадный. Другой проживет весь век и, кроме как про цены на керосин, ни про что знать не хочет — и доволен, как сом в тине. А я не таковский.

Мне подавай предмет.

И вот прошлой весной иду я с рынка, несу редиску, а тут, у самого выхода, стоит человек и держит на вытянутых руках стеклянный ящик. С водой. А в воде — две рыбки. Да не простые, братцы мои, а с хвостами. Хвост у рыбки, как у барыни шлейф, — тащится, колышется, весь из кисеи.

«Вуалехвост, — говорит человек. — Порода нежная, научная. Четырнадцать рублей со стеклом и песочком».

Дорого. Но тут, понимаете, во мне культура взыграла. Редиску я, можно сказать, обратно в землю готов был закопать — лишь бы рыбу. Потому как редиску всякий дурак ест, а вот рыбу в комнате держать — это уже лицо. Это характер.

Купил.

Нес домой, прижав к животу, и всю дорогу боялся расплескать науку. Да еще, для полного оснащения, взял у букиниста книжицу в двадцать копеек: «Золотая рыбка в комнатном садке». С картинками.

Поставил я этот садок на общий кухонный подоконник. Там у нас, в квартире номер шесть, семь семей и один подоконник — святое место, вроде как алтарь. И вот встал я возле него и объявляю:

— Прошу, граждане, любить и жаловать. Ихтиология.

Народ сбежался. Марья Васильевна прибежала, слесарь Кутейкин прибежал в одной майке, мальчонка чей-то под ногами вертится. Смотрят. Рыбки хвостами вертят, вода играет, свет через нее идет — красота, прямо аквариум-театр.

— А чего они у тебя едят? — спрашивает Кутейкин.

— Это, — говорю, — Кутейкин, вопрос научный. Тут, брат, все по режиму. Режим кислородный. Режим температурный. — И книжицей помахиваю. — Без книжки к ней не подходи.

Зауважали.

Неделю я ходил именинником. Утром встану — к рыбкам. Вечером с работы — к рыбкам. Соседи уже и чай без меня не садились пить: как, мол, там наши вуалехвосты, Пал Сергеич, здоровы ли? А я стою над ними, как профессор над микроскопом, и со значением киваю. Все, дескать, под контролем науки.

И вот тут-то меня и повело.

Читаю я книжицу — а там про тепло. Что, мол, рыба — существо теплых стран, воды желает приятной. Ну, я и смекнул: раз теплых, значит, чем теплее, тем культурнее. Логика железная. А на кухне у нас, известно, холодновато — окно дует, подоконник каменный. Рыбе, думаю, зябко. Рыба страдает.

И переставил я садок поближе к примусу.

К самому, можно сказать, очагу науки. А чтоб вода не стыла, стал я в нее по вечерам кипяточку подливать. Из чайника. По кружечке. Для приятности.

Рыбки сперва заметались как-то бойко. Я обрадовался: ожили, думаю, благодарят. А хвосты у них так и ходят, так и ходят — прямо пляшут от удовольствия.

Назавтра прихожу с работы.

А они плавают.

Кверху брюхом.

Оба.

Стою я над садком, и в груди у меня что-то оборвалось и тихо пошло на дно — вместе с научным авторитетом. А тут, как на грех, вечер, народ на кухне, примусы шипят, Марья Васильевна борщ варит. Заметила.

— Пал Сергеич, — говорит, — а чтой-то рыбки ваши вверх ногами плавают?

И все обернулись.

Семь семей. Кутейкин в майке. Мальчонка.

Тут бы мне, братцы, сознаться по-человечески. Да куда там. Неделю в профессорах проходил — обратно в дураки спускаться обидно. И я, значит, бровь поднял и говорю спокойно, с научной такой прохладцей:

— Это, граждане, порода у них такая. Японская. Они, можно сказать, отдыхают. У них, у вуалехвостов, сон происходит исключительно вверх брюхом. Так в книжке сказано.

— В книжке? — говорит Марья Васильевна. И — хвать мою книжицу с подоконника.

И читает. Вслух. Громко, с выражением — она у нас в домкоме протоколы ведет, читать обучена. И доходит до того самого места, которое я, видать, в тот вечер перескочил, потому как торопился к примусу:

«Пуще всего, — читает, — бойтесь для рыбы тепла и жара. От горячей воды рыба задыхается немедля и всплывает брюхом вверх, после чего к жизни уже не способна».

Тишина.

Примусы, и те, кажется, зашипели потише.

И смотрят на меня семь семей — не со злом, нет. С жалостью. Хуже которой на общей кухне ничего не бывает.

А я — что я. Я человек науки. Я собрал последнюю гордость в кулак, оглядел собрание и говорю:

— Вот, граждане. Вот вам наука в чистом виде. Опыт поставлен. Результат, может, и отрицательный, а все же результат. Отрицательный результат — он тоже, между прочим, двигает прогресс. Запишите.

Никто не записал.

Кутейкин крякнул, борщ забулькал, народ потихоньку разошелся по своим примусам.

Стоит теперь тот стеклянный садок у меня на окне. Пустой. Песочек на дне, стеклышко протерто. Воду я давно слил, рыбок схоронил под рябиной во дворе — честь по чести, без лишних слов.

А садок оставил. Для памяти.

И когда соседи спрашивают, чего, мол, пустой-то держишь, — я отвечаю с достоинством, что это, дескать, экспонат. Наглядное пособие. Чтоб всякий, кто рвется в науку вперед книжки, подошел, поглядел на пустое стекло — и подумал.

Плавает в нем теперь, братцы мои, один мой научный авторитет.

Кверху брюхом.