Второй портрет, или Наследство мистера Грея

Дом на Гросвенор-сквер простоял заколоченным двадцать лет. Прислуга разбежалась, поверенные развели руками, а имя Дориана Грея сделалось тем, что произносят вполголоса — не из уважения, а из брезгливости, как называют болезнь, которой стыдятся.

И вот весной девятьсот десятого года у дверей позвонил молодой человек. Красивый. До неприличия красивый — так, что горничная соседнего дома, метя крыльцо, забыла про метлу и стояла, приоткрыв рот. Он назвался Эдрианом. Фамилию он не назвал; впрочем, ее и не спросили.

Внутри пахло пылью, воском и еще чем-то — сладковатым, теплым, что пристает к старым тканям и не выветривается никогда. Эдриан прошел через анфиладу темных комнат, зажигая свечу за свечой, и мебель выступала из мрака нехотя, как разбуженная.

Он искал одну-единственную вещь. Он знал, что она здесь.

Под самой крышей, в бывшей классной, за дверью с проржавевшим замком, висел портрет. Не тот — не изуродованный, не гниющий, о котором шептались слуги. Другой. Свежий холст, написанный, судя по лаку, лет пять назад, не больше. И с холста на Эдриана смотрел он сам.

Точь-в-точь.

Вы скажете — совпадение. Художник, дескать, встретил на улице похожего юношу. Но Эдриан не встречал никакого художника. Он вообще, если уж говорить начистоту, не помнил своего детства — ни матери, ни школы, ни первого причастия; память его начиналась года три назад, туманным утром, на скамейке в Гайд-парке, откуда он поднялся уже взрослым, красивым и без единого воспоминания. Врачи называли это амнезией и брали за визиты недешево.

— Так вот ты где, — сказал он портрету. Тихо. Почти нежно.

Портрет молчал, разумеется. Портреты всегда молчат — в этом их главное преимущество перед живыми.

Внизу хлопнула дверь. Шаги — медленные, старческие, шаркающие по мрамору. Эдриан не обернулся. Он знал, кто идет; он не знал только — откуда знает.

В дверях классной остановился человек в потертом сюртуке, с лицом, изрезанным годами так, будто по нему прошлись граблями. Глаза, впрочем, были молодые. Насмешливые. Знакомые до дрожи.

— Лорд Генри? — вырвалось у Эдриана прежде, чем он успел подумать.

Старик усмехнулся, и в этой усмешке было столько усталости, что ее хватило бы на три жизни.

— Уоттон. Да. Хотя лордом меня давно не зовут — титул отошел племяннику, а племянник, слава богу, дурак и в дела мои не суется. — Он опустился в пыльное кресло, не спросив позволения. — А ты, стало быть, новый. Я все гадал, когда же ты придешь. Второй.

— Второй кто?

— Второй Дориан. — Старик достал портсигар, повертел, спрятал обратно; врачи, видно, и ему что-то запретили. — Он был умнее, чем все думали, наш общий друг. Умнее и, пожалуй, трусливее. Когда он понял, что первый портрет его погубит, — он заказал второй. Понимаешь? Запасной. Написанный не рукой Бэзила, а другой рукой, с другим заклятием — если это слово тут годится, а другого я не подберу. Первый портрет старел за него. А второй...

Он замолчал и посмотрел на Эдриана долгим, изучающим взглядом — как смотрят на картину в галерее, прикидывая, не подделка ли.

— А второй хранил его молодость. Не отражал грехи — а копил красоту. Дориан задумал переселиться в него, когда первый истлеет вконец. Сбросить старую шкуру, как змея, и выйти новым. Без прошлого. Без совести — потому что совесть, мой мальчик, живет в памяти, а память он оставил в том, гниющем холсте.

Эдриан почувствовал, как в груди что-то дернулось — тонко, холодно, будто задели струну.

— Вы хотите сказать...

— Я хочу сказать, что ты — это он. И не он. Ты то, что от него осталось, когда вычли все дурное. Чистая доска. Прекрасная, глупая, пустая доска. — Уоттон засмеялся, и смех перешел в кашель, сухой и долгий. — Забавно, не правда ли? Он всю жизнь бежал от последствий. И вот добежал — до полного беспамятства. Наказание, которого он даже не заметит, потому что некому заметить.

Свеча оплывала. Воск капал на подсвечник, застывая уродливыми наростами.

— А если я разрежу его? — вдруг спросил Эдриан. Он и сам не понял, откуда взялась эта мысль. — Второй портрет. Ножом. Как он — первый.

Старик перестал смеяться.

— Тогда, полагаю, ты умрешь. Или станешь наконец собой — а это, может статься, одно и то же. — Он поднялся, кряхтя, опираясь на трость. — Я, признаться, за этим и пришел. Хотелось досмотреть спектакль до конца. В моем возрасте, знаешь ли, других развлечений не осталось; книги наскучили, вино доктор отнял, а женщины отняли себя сами.

Эдриан подошел к холсту вплотную. Свеча дрожала в его руке — красивой, безупречной, без единого шрама руке, которая никогда ничего не помнила.

Он смотрел в собственные глаза на портрете. И ему казалось — нет, он был почти уверен, — что где-то там, в глубине зрачков, под слоями лака и краски, шевельнулось что-то живое. Что-то, что двадцать лет ждало, копило, готовилось.

Что-то, что очень хотело вспомнить.

— Знаете, — сказал он, не оборачиваясь, — а ведь я не боюсь.

— Разумеется, не боишься, — отозвался старик от двери. — Страх — тоже из памяти. Ты покамест ангел, мой мальчик. Беда в том, что ангелы, лишенные прошлого, становятся дьяволами быстрее прочих. Им нечего терять и нечего вспоминать. Спокойной ночи. Или прощай — как выйдет.

Дверь закрылась. Шаги стихли.

Эдриан остался один. Свеча. Пыль в косом луче. И портрет.

Он поднял нож — тот самый, старый, с рукоятью слоновой кости, что лежал тут же, на подоконнике, будто кто-то нарочно оставил его наготове двадцать лет назад.

Поднял. И замер.

Потому что портрет улыбнулся.