Второе стекло

Днем окно на кухне было окно как окно. Пустырь, за пустырем — река в бетонных берегах, за рекой опять пустырь и трубы ТЭЦ на горизонте. Восьмой этаж. Смотреть, в общем, не на что.

Галина Тимофеевна и не смотрела. Она вообще на кухне больше жила, чем в комнатах, — с тех пор как осталась одна, большие комнаты стали холодные, ненужные, как чужие пальто в прихожей. А тут тепло, тут чайник, тут радио бубнит про погоду.

Окно черным зеркалом становилось часов в девять вечера.

Стоило погасить верхний свет — и в стекле проступала кухня. Вся. Плитка в мелкий подсолнух, чайник со свистком, табурет с трещиной на сиденье, календарь на гвозде. Отражение и отражение. Что тут удивительного. Она годами на него внимания не обращала.

А в марте — обратила.

Стеклопакет ей поставили осенью, двойной, и Галина Тимофеевна заметила, что отражение теперь двоится. Основное — резкое, близкое. И за ним, чуть глубже, чуть сдвинутое вбок — второе, бледнее, как призрак первого. Мастер, когда ставил, объяснял: два стекла, две картинки, ничего страшного, у всех так. Второе стекло — второе отражение. Логично же.

Логично.

Она и успокоилась бы, если б не одна ерунда.

Часы.

На кухне у нее висели ходики, круглые, с кукушкой, которая давно не куковала — просто стрелки. И вот в отражении, в том, дальнем, за вторым стеклом, эти часы шли неправильно. То есть — слишком правильно. Понимаете? Отражение должно быть зеркальным. Три часа в зеркале — это когда стрелка смотрит туда, где в жизни девять. А у нее в дальнем отражении циферблат показывал ровно то же, что настоящий. Один в один. Как будто там висели не отраженные часы, а настоящие, вторые, чужие.

Галина Тимофеевна проверяла раз двадцать. Прикрывала один глаз, потом другой. Подходила, отходила. Настоящие часы за спиной — половина одиннадцатого. Ближнее отражение — зеркальное, как ему и положено, стрелки набок. А дальнее, за вторым стеклом, — половина одиннадцатого, честь по чести, читается без всякого зеркала.

Она списала на усталость. На бликах чего только не покажется.

Потом стала списывать на соседей.

Вот же оно, объяснение, простое, как веник: дом их — панельный, серия типовая, таких по всему городу натыкано. А что, если это никакое не отражение, а окно чужой кухни, точно такой же, как ее, — где-нибудь наискосок, через двор, и свет из того окна ложится на ее темное стекло и накладывается? Одинаковая планировка, одинаковая плитка была в моде, одинаковые ходики из хозмага. Вот и мерещится двойник. И часы там идут по-настоящему, потому что они и есть настоящие, только чужие.

Объяснение было прекрасное. Ровное. Она за него ухватилась обеими руками.

Одна беда: напротив дома не было.

Окно смотрело на пустырь. Ни дома, ни окна, ни единой лампочки на всем черном поле до самой реки. Отражаться было не от чего и некому. Она даже днем специально высунулась, проверила: пусто. Бурьян, снег ноздреватый, столб без провода.

Ладно.

В ту ночь, в конце марта, вырубили свет. Во всем районе — авария на подстанции, дело обычное, весна, талая вода. Галина Тимофеевна как раз пила чай в темноте, при одной свече, и машинально глянула в окно.

В отражении горел свет.

Во всей квартире — тьма, свеча, за окном черный мертвый район без единого огонька. А там, за стеклом, ее кухня была освещена. Ровно, буднично, желто — так, как светила ее лампочка под абажуром, которая в эту секунду не горела, потому что во всем квартале не было тока.

Плитка в подсолнух. Чайник. Табурет.

И часы. Показывали без десяти двенадцать.

Галина Тимофеевна сидела не шевелясь. Свеча оплывала. Она смотрела на освещенную кухню за темным стеклом и думала одну простую, глупую мысль: там все то же самое, что у меня. Все до последней трещины. Только там — светло и тепло, а тут я, в темноте, со свечкой.

Потом отраженная рука потянулась и поправила отраженный календарь на гвозде.

А своей рукой Галина Тимофеевна в этот миг держала блюдце. Обеими. Она их видела — обе на столе, при свече.

Свет дали под утро. Отражение исчезло, как ему и положено, — стало просто окном, серым рассветным пустырем с бурьяном.

Галина Тимофеевна теперь не гасит на кухне свет. Никогда. Спит с горящей лампочкой под абажуром, а если ложится в комнате — оставляет на кухне торшер. Соседи думают — старуха забывает выключать, экономить не умеет.

Пусть думают.

Она просто не хочет однажды снова заглянуть в темное стекло и увидеть, что там, за вторым стеклом, свет горит — а в ее собственной кухне уже нет.