Второе ожерелье, или Расплата госпожи Форестье

Госпожа Форестье, тронутая до глубины души, взяла ее за руки. «О, моя бедная Матильда! Но ведь мое-то ожерелье было фальшивое. Красная цена ему — пятьсот франков!..» На том Мопассан и оставил их — двух женщин на бульваре, под весенним небом, разделенных десятью годами и одной ложью.

Но жизнь не кончается там, где ставит точку рассказчик. Она тянется дальше, скрипучая, как немазаная телега, и везет своих седоков туда, куда им вовсе не хотелось.

Матильда стояла молча. Солнце светило. Где-то смеялся ребенок.

Потом что-то в ней осело — тихо, беззвучно, как оседает подмытый берег. Десять лет. Она пересчитала их не годами, а другим счетом: покрасневшими руками, стертыми ступенями чужих лестниц, торгом из-за каждого су, ночами над штопкой, когда свеча оплывала, а глаза слезились. И все это — за пятьсот франков. За стекляшку. За то, что можно было купить на жалованье мужа месяца за три.

— Фальшивое, — повторила она. Губы едва двигались.

Госпожа Форестье, все еще держа ее за руки, лепетала что-то доброе, что-то про то, как это ужасно, как несправедливо, как она немедленно, конечно же, вернет разницу, ведь бриллиантовое колье, что они купили взамен, стоило тридцать шесть тысяч, и вот эти тридцать шесть тысяч теперь как бы... По справедливости... Она путалась. Богатые люди всегда путаются, когда речь заходит о том, чтобы отдать.

— Ты вернешь мне разницу, — сказала Матильда. Не спросила. Сказала.

И вот тут началось то, чего Мопассан не написал, ибо он был добр к своим героям тою особой добротой, что вовремя закрывает книгу.

Госпожа Форестье вернула не тридцать шесть тысяч. Она вернула — после долгих визитов, после нотариуса, после того как ее собственный муж, узнав о деле, впал в холодную ярость, — она вернула двадцать восемь. Восемь тысяч куда-то делись по дороге, растворились в словах «издержки», «время», «войдите же и в мое положение». Матильда взяла. Не потому, что простила недостачу, а потому, что двадцать восемь тысяч франков — это была вся ее прошлая жизнь, выкупленная обратно.

И жизнь эта, выкупленная, оказалась ей не по мерке.

Понимаете ли вы? Она ждала, что деньги вернут ей молодость. Ту, в бальном платье, ту, что кружилась на министерском балу и была прекраснее всех, желаннее всех, счастливее всех — один вечер, единственный вечер за всю жизнь. Но деньги вернули ей только деньги. Руки остались красны. Морщины остались морщинами. А зеркало — зеркало было честнее господина нотариуса и не возвращало ничего.

Она купила квартиру получше. Наняла прислугу — впервые. И, сидя вечерами в новой гостиной, где горел настоящий камин, а не жалкая жаровня, она вдруг поняла страшное: ей не о чем стало мечтать. Мечта — она ведь дитя нужды. Голодный грезит о хлебе; сытому грезить не о чем, он лишь переваривает. Десять лет нищеты она прожила, согреваемая обидой, надеждой, чувством незаслуженной беды — и это чувство держало ее на плаву, как держит пловца сама тяжесть воды. Теперь тяжесть сняли. И она пошла ко дну.

Муж, добряк Луазель, радовался деньгам как ребенок. Он купил себе новое ружье, о котором мечтал двадцать лет, и стал ездить по воскресеньям стрелять уток. Возвращался румяный, довольный, пахнущий порохом и полем. Он-то умел быть счастливым от малого — оттого малое, ставшее большим, и не сломало его. А Матильду сломало.

Однажды — года через два — она встретила госпожу Форестье снова. В опере. Обе в ложах, обе в бриллиантах — теперь уж настоящих у обеих. Они раскланялись. Улыбнулись. И в улыбке этой было все: и старая дружба, и старая ложь, и деньги, что прошли из рук в руки, и то, что деньги эти ничего, ровно ничего не исправили.

— Как ты похорошела, Матильда, — сказала госпожа Форестье в антракте.

— Да, — ответила Матильда. — Теперь у меня есть на это средства.

И они посмеялись — легко, светски, как смеются женщины, которым больше нечего сказать друг другу правдой.

А ночью Матильда лежала без сна и думала об одной странной вещи. О том, что за то короткое время, пока она носила чужое ожерелье и верила, что оно бриллиантовое, — за тот единственный вечер, — она была по-настоящему, всерьез счастлива. Дороже стекляшки на ее шее в ту ночь не было ничего на свете. А ныне на ней настоящие камни, и цена им — цена, и только цена.

Вот и вся мораль, если ее вообще искать. Не в том беда, что ожерелье оказалось фальшивым. Беда в том, что все настоящее пришло к ней слишком поздно, чтобы обрадовать, и как раз вовремя, чтобы стать надгробьем над той единственной ночью, когда она, бедная и обманутая, была королевой бала.