Восемьдесят восемь

Марк Лазаревич слышал инструмент раньше, чем видел его. Войдешь в прихожую, а рояль уже здоровается: скрипнет крышка, дохнет войлоком, старым лаком и пылью, отзовется на шаги где-то в басах. По этому первому вздоху он знал все. Расстроенный «Красный Октябрь». Капризная «Ямаха», которую всю зиму топили до одури, и деку повело.

Абсолютный слух. Красивое слово. На деле — так себе подарок.

Он жил в Коломне, в том углу Петербурга, где город будто устал притворяться парадным и осел в себя. Крюков канал, глухая вода, Никольский со своими голубыми куполами — зимой они сливаются с небом, и кажется, что колокольня висит просто так, ни на чем. Каждое утро Марк переходил мостик, покупал в одной и той же будке газету, которую не читал, и шел на вызов пешком, если было куда идти в пределах разумного. Метро не любил. В метро слишком много «ля» — гудит рельс, и это «ля» немножко фальшивит, на четверть тона, и от этого весь день ныл зуб.

Кофе не пил. Руки. От кофе к обеду начиналась мелкая дрожь в пальцах, а настройщику дрожь — как хирургу. Пил цикорий. Дрянь, если честно, но пах он чем-то домашним, забытым, и руки от него держались ровно.

В кармане пальто он носил камертон. Отцовский. Ля первой октавы, четыреста сорок герц, латунь стерлась до желтизны от прикосновений. Отец говорил: «Мир пусть шатается как хочет, а это — не сдвинется». Марк в это верил лет до пятидесяти.

Клиент появился осенью.

Игорь Вадимович. Так он представился по телефону — обстоятельно, с придыханием на отчестве, будто оно ему нравилось. Голос вежливый, теплый, чуть сонный. «Мне вас рекомендовали. Говорят, у вас идеальное ухо». Марк усмехнулся в трубку: идеальных ушей не бывает, бывают испорченные меньше других.

Первый рояль был обычный. Старый «Беккер» на Декабристов, хозяин в отъезде, Игорь Вадимович — вроде как присматривает. Пока Марк работал, тот сидел в углу и что-то писал в клетчатой тетради. Аккуратно. Ставил галочки. Марк краем глаза заметил: страница расчерчена в сетку, и в клетках — крестики. Не все. Штук сорок из... он не считал. Тогда не считал.

— Кроссворд? — спросил Марк, скорее из вежливости.

— Учет, — ответил тот и улыбнулся. Улыбка хорошая, широкая. Только глаза при ней остались отдельно, сами по себе, как два зашторенных окна в доме, где вроде бы горит свет.

Потом были еще вызовы. Он звонил раз в две-три недели. Разные адреса, разные инструменты, и всегда эта тетрадь. Марк поймал себя на том, что стал считать крестики. Их прибавлялось. Медленно. По одному, по два.

— А сколько всего клеток? — не выдержал он как-то.

— Восемьдесят восемь, — сказал Игорь Вадимович. И, видя непонимание: — Как на рояле. Полный комплект. От самой нижней до самой верхней. Красиво же — когда полный.

Марк тогда засмеялся. Хороший, мол, образ.

Последний вызов был в конце ноября. Купчино, самый край, где новостройки утыкаются в темноту и дальше уже ничего — поле, гаражи, ветер с непонятной стороны. Квартира пустая. Совсем. Ни мебели, ни занавесок — только посреди комнаты кабинетный рояль под простыней, будто накрытый покойник, и на стене... сетка. Начерченная прямо по обоям, маркером. Восемьдесят восемь клеток. И крестики. Марк, не считая, понял: почти все.

Оставалось несколько пустых. Внизу. В басах.

— Раздевайтесь, пальто вот сюда, — ласково сказал Игорь Вадимович и щелкнул замком входной двери. Два оборота. Ключ опустил в карман. — Далеко ехали, устали. Сейчас музыку сделаю, чтоб веселей.

Он достал маленький приемник, покрутил колесико. Сквозь шип пробилась гитара, и голос, знакомый каждому, кто рос в этой стране, тихо запел:

«Крыши домов дрожат под тяжестью дней,
Небесный пастух пасет облака...»

— Люблю эту, — сказал Игорь Вадимович, снимая с рояля простыню. Под ней инструмент был расстроен так, что у Марка заныли зубы. Специально. Никто на нем не играл — его держали как приманку. — Настройте, а? По-честному. Чтоб все восемьдесят восемь пели. Я послушаю. А потом... — он посмотрел на стену, на пустые клетки внизу, — потом закроем гамму. Осталось-то всего ничего.

Марк стоял и слушал эту гулкую, ватную тишину новостройки, в которой не лает собака, не хлопнет соседская дверь, ничего. Пятый этаж. Пустое поле за окном. Дверь на два оборота.

В груди дернулось — резко, как рыба на крючке.

— Тем, кто ложится спать, — пел приемник, — спокойного сна. Спокойная ночь.

Марк положил руку в карман пальто. Пальцы сами нашли камертон — холодный, тяжелый, отцовский. «Это не сдвинется». Он вынул его, стукнул о крышку рояля и поднес к уху. Чистое «ля». Единственная честная нота в этой комнате.

— Красиво, — сказал Игорь Вадимович и шагнул ближе. — Играйте, маэстро. У нас вся ночь.

...Дальше Марк рассказывать не любит. Говорит только, что окна в Купчино на пятом этаже открываются наружу, и что кричать в пустом поле бесполезно, а вот уронить настроенный на резонанс камертон в открытую деку и заставить старый рояль взвыть всеми струнами разом — это соседи через два дома услышат. Кто-то и услышал. Приехали.

Тетрадь потом искали. Не нашли. И стену в той квартире перекрасили — новые жильцы жаловались, что сквозь свежую краску все проступала какая-то сетка. Восемьдесят восемь клеток. И в самом низу, в басах, — три пустые.

Марк Лазаревич до сих пор настраивает рояли. Только теперь, входя в чужую квартиру, он первым делом смотрит на дверь. И уже потом слушает инструмент.