В холодное осеннее ненастье, на одной из больших тульских дорог, залитой дождями и изрезанной многими черными колеями.
Which book is this excerpt from?
Explanation:
«Тёмные аллеи» (1943) — заглавный рассказ знаменитого цикла, написанный в эмиграции. Пейзажное начало задаёт тон истории о встрече бывших возлюбленных спустя тридцать лет.
Paste this code into your website HTML to embed this content.
No comments yet
Слова, ставшие гимном безответной любви в русской литературе. Эта фраза — кульминация трагической истории маленького человека с большим чувством. Узнаете ли вы произведение?
Первые строки величайшего русского романа XX века переносят нас на берега великой реки. Двор на краю хутора, ворота на север — за этой географической точностью скрывается начало грандиозной семейной саги о любви, войне и судьбе целого народа.
Знаменитое начало петербургской повести, где автор с первых строк играет с читателем. Ироничный тон и загадочная недосказанность — фирменный почерк великого сатирика.
Я умирала. Чувствовала, как жизнь вытекает из меня вместе с кровью на холодном асфальте. И тогда он появился — не из темноты, а словно из самой темноты соткался. Высокий, в чёрном пальто, с лицом настолько совершенным, что оно казалось нежизненным. — У тебя осталось сорок секунд, — сказал он, присаживаясь рядом. Голос как бархат, расшитый осколками льда. — Хочешь сделку?
Когда ночь густеет настолько, что становится почти осязаемой, а луна прячется за облаками, словно стесняясь своего света, где-то между улицей Сновидений и переулком Забытых Мелодий открывается дверь, которой днём не существует. За ней — Библиотека Ненаписанных Книг, и хранит её старый библиотекарь Аристарх, чьи глаза цвета тумана видят то, чего не видят другие.
Павел Иванович Чичиков стоял на пороге губернаторского дома, и сердце его билось с такою силою, какой не знавало оно ни в какие прежние минуты жизни. Позади остались годы скитаний, разоблачений, позора и тюремного острога — но вот он снова здесь, в новом губернском городе, с новым именем в подорожной и с новым замыслом в голове, ещё более дерзким, чем прежний. Впрочем, сказать, что замысел был совершенно нов, значило бы погрешить против истины. Нет, то была всё та же идея, всё та же неумирающая мечта о капитале, только обряженная теперь в другие одежды, как обряжают покойника перед погребением — в чистое и парадное, дабы скрыть признаки тления.