Тридцать секунд

Семьдесят два метра.

Тамара Игнатьевна лезла на эту высоту каждое утро сама, по скобам: лифта на башенном кране не полагается — полагаются колени. А колени за двадцать восемь лет стажа стали отдельным существом со скверным нравом. Щелкали. Ныли. Дождь чуяли раньше нее.

В кабине пахло нагретым железом и вчерашним кофе из термоса. Она села, пристегнулась — привычка, хотя кого тут пристегивать, семьдесят метров же, — и щелкнула тумблером.

Экран моргнул зеленым.

«Тридцатка» ожила. Так ее звали все — предиктор, который навесили на городские краны года три назад, после того как на соседней стройке плита пошла вниз, а стропальщик — не туда. Теперь под стрелой всегда горели зеленые контуры. Система показывала не где человек стоит. Где он ОКАЖЕТСЯ через тридцать секунд. Полупрозрачные двойники вспыхивали за полминуты до того, как живое тело туда доходило: вот Витек потопал к бытовке, вот двое бетонщиков присели курить — их призраки зажигались первыми, а люди догоняли.

Сначала с ума сводило. Призраки на пустом бетоне. Потом привыкаешь. Потом уже без них — как без очков: слепая.

— Тома, живая? — захрипела рация. Витек, прораб, снизу.

— Живее тебя. Чего первым?

— Пеноблоки на восьмой. Поддон у второго подъезда.

Взялась. Руки помнили лучше головы: подъем, поворот, стрела пошла над площадкой мягко, как ложка в густом киселе. Внизу зеленые контуры разбегались в стороны — система знала, кто куда шагнет, и все были живы, все целы, все вечером по домам, к телевизору и котлетам.

Обычный вторник. Ветер слабый. Груз шел ровно.

А потом в зоне выгрузки, у второго подъезда, вспыхнул силуэт.

Один. Неподвижный. Стоял ровно там, куда через полминуты должен был лечь поддон.

— Витек. У меня человек в зоне.

— Где? — рация зевнула. — Тома, пусто внизу. Никого нет, я смотрю.

— «Тридцатка» показывает. У второго подъезда.

— Да пусто, говорю! Кто там встанет-то, оградка же стоит.

Она держала груз. Полторы тонны пеноблоков висели в семидесяти метрах над зеленым человеком, который никак не гас. Правило первое, вбитое намертво: горит контур — не опускай. Хоть весь день держи. Хоть до пенсии.

— Не разгружусь, пока не уйдет.

— Тома, ты чего. Нет там ни-ко-го.

Тридцать секунд прошло.

Силуэт не исчез. А ведь должен был: по всем правилам, если человек передумал, свернул, не дошел до зоны — контур гаснет. Этот стоял. И через минуту стоял. И через две.

Вот тут ей стало нехорошо — не в коленях, выше. Потому что контур не переминался, как переминаются живые. Он держал позу. Чуть ссутуленную, с поджатым левым плечом — точно так она сама сидела в кабине, берегла застуженное когда-то плечо.

И куртка. Система рисовала контуры серо-зелеными, без лиц, без деталей — но крой-то она узнала. Роба с проклепанным воротом, оранжевая. Такая на площадке одна.

В груди дернулось — как рыба на крючке.

Система показывала, где человек окажется через тридцать секунд. И сейчас она показывала — ее. Внизу. У второго подъезда. На бетоне, куда живому крановщику попасть можно только одним способом.

— Витек, — сказала она очень тихо и очень ровно. — Останови все. Я схожу.

— Чего?!

Она бросила поддон на тормоз — груз повис, — отстегнулась, толкнула дверь кабины. Ветер ударил в лицо, чужой, злой. Скобы. Руки-ноги делали все сами, колени орали в голос, а она лезла вниз по мачте и считала. Не секунды. Пролеты.

На двенадцатом что-то в вышине лязгнуло. Не громко. Так лязгает, когда рвется то, чему рваться нельзя, — поворотный узел, сердце крана.

Кабина, из которой она выбралась минуту назад, пошла. Сначала медленно, будто раздумывая, потом сразу быстро. Стрела сложилась, как рука в локте, и все это — тонны железа и пеноблоков — рухнуло вниз.

К второму подъезду.

Точно туда, где горел зеленый человек в ее робе.

Тамара Игнатьевна вцепилась в скобу и не дышала, пока внизу оседала пыль, орал Витек и выла чья-то сигналка. Живая. На двенадцатом пролете, с ободранными в кровь ладонями.

Потом, уже на земле, инженер из наладки вертел в руках планшет и бормотал, что предиктор такого показать не мог, он не для того, он про людей в зоне, а не про... И осекся. Потому что она и была — человек в зоне. Просто в тот раз зона оказалась размером с падающий кран.

«Тридцатка» три года честно показывала ей, где окажутся другие. Чтобы она их не убила.

Сегодня она впервые показала, где окажется она сама.

Домой Тамара Игнатьевна ехала в трамвае, зажав ладони между колен, чтоб не видно было бинтов. За окном плыл вечерний город, обычный, живой. А колени молчали. Впервые за много лет — просто молчали.