Три рубля, или Как я начальнику юбилей собирал, а сам в скупердяи вышел

Есть люди, братцы мои, которые к чужому юбилею относятся спокойно. Скинулся, сколько дали, — рубль так рубль, — и пошел себе чай пить. Душа у него ровная, как промокашка.

А я не таковский.

Ежели у нас в конторе «Маслосбыт» намечается юбилей, то это уже не юбилей, а, можно сказать, экзамен на всю мою совесть. И вот на этом экзамене я в прошлом месяце и провалился. При всем коллективе, с одними настольными часами и двумя рублями сдачи.

Дело было так. Заведующему нашему, Пал Палычу Гужеватову, стукнуло пятьдесят. Круглая, братцы мои, дата. Такую пропустить — все равно что мимо родного отца в дверях протиснуться, не поздоровавшись.

А собирать деньги поручили мне.

Оно и понятно: я счетовод. С цифрами, значит, на короткой ноге. Раз человек весь день костяшками щелкает, стало быть, ему и общий котел доверить не грех. Логика тут железная. Хотя, между нами, от этой логики у меня после и вышли одни неприятности.

Собрались мы в обеденный перерыв. Десять душ. И тут-то, братцы, оно все и завертелось. Вокруг суммы.

Первым выступил курьер Семушкин. Молоденький такой, шустрый, с чубом наперевес.

— По рублю, — говорит, — и хватит. Чего там. Уважение оно не в деньгах.

Я на него аж привстал.

— Как это по рублю? Пал Палыч тебе что — козявка какая? За рубль ему разве кусок земляничного мыла выйдет да коробок спичек. Это же не подарок, а насмешка над руководящим лицом.

Тут вмешался старший бухгалтер Кашин, человек сухой и весь в очках, как в двойной броне.

— Позвольте, — скрипит, — тут нужен научный подход. Собирать надо не поровну, а по окладу. Кто больше получает — тот больше и вносит. Процент. Справедливо и с уклоном в арифметику.

Ну, началось.

Машинистка Лизавета, которая получала меньше всех, за «процент» ухватилась обеими руками. А табельщица Фрося, наоборот, покраснела и говорит: это, мол, что же — меня, как самую денежную, на весь юбилей и раздевать? Я, может, и рубля-то не хотела, а теперь из принципа три дам.

Вот на этом самом «три» я и воспрял.

— Три рубля! — говорю. — Ровно! С каждой души! И никаких процентов, потому как перед начальником все равны, как перед своей совестью. Кто по рублю — тот, извините, и человека нашего в рубль оценил.

Братцы мои, это была речь. Я сам от себя такого не ждал. Я про Пал Палыча так сказал, будто он мне не заведующий, а вроде как крестный. Про его трудовой путь. Про то, как он в двадцать первом году контору из одной чернильницы поднял. Про руки его золотые, хоть я тех рук отродясь золотыми не видал — руки как руки, в веснушках.

Одним словом, задавил я собрание. Постановили: по три. Собрал я тридцать рублей — как одну копеечку. Пересчитал два раза, для верности.

Купили мы часы. Настольные, марки «Молния», за двадцать восемь целковых. С боем. Мельхиоровые, тяжелые — на ногу уронишь, потом хромать будешь. На оставшийся двугривенник взял я у трамвайной бабки букетик ромашек, а рубль восемьдесят — назад в кассу, под расписку. Честь по чести.

И вот — торжество.

Буфет накрыли прямо в конторе. Селедка, винегрет, чего-то там еще в тарелочках. Речи. Кашин прочел по бумажке про «неуклонный рост». Лизавета стишок. А после вынесли мы часы, и я, как ответственное лицо, произнес два слова. Немного. Но с чувством.

Пал Палыч развернул. Растрогался. Даже, гляжу, под очками у него сыро сделалось.

— Спасибо, — говорит, — дорогие мои. Тронут. Вот уж не думал.

И тут бы все и кончиться хорошо. Да не таков наш Семушкин.

Он, оказывается, накануне, обиженный, что я его с рублем в дураках оставил, шепнул Пал Палычу на ухо. По-товарищески. Что собирали, дескать, всей конторой еле-еле, по рублику, но зато от души.

И Пал Палыч, значит, встает. И говорит, утираясь:

— А особо, товарищи, меня вот что до сердца достало. Что вы, люди небогатые, по рублику, по копеечке — а такую вещь мне справили. Не в размахе, говорит, дело. А в скромности вашей. По рублю — а от чистого сердца. Вот она где, настоящая-то деликатность.

И на меня смотрит. Ласково.

Братцы мои. Я сижу. А во мне будто пружину какую отпустили — и всю обратно вдавили. Я-то три рубля дал. Я-то за три рубля и голос сорвал, и Пал Палыча в крестные записал. А выходит — по рублю. И я, стало быть, в этой рублевой скромности первый скромник.

И ведь не встанешь. Не скажешь: «Пал Палыч, помилуйте, я три рубля вложил, я вас дороже всех оценил!» Скажешь — и все. И ты уже не щедрая душа, а мелочный такой хвастунишка, который свой трояк на весь буфет считает.

Молчу. Ромашки в стакане вянут. Часы тикают.

А Пал Палыч, добрая душа, растрогался вконец и решил не остаться в долгу. Повел, значит, весь коллектив в пивную напротив. За свой, кричит, счет! В благодарность за скромность!

Пришли. Расселись. Выпили за здоровье. А как подали счет — хвать Пал Палыч по карманам, а кошелек-то дома, на юбилейном, значит, пиджаке остался.

И все на меня.

Потому — счетовод. При деньгах. С цифрами на короткой ноге.

Заплатил я. Четыре рубля с полтиной.

Так что за один Пал Палычев юбилей вышло мне ровно семь рублей с гривенником. И при всем при том я по конторе так и хожу — рублевым скромником, деликатной душой, которая на начальника лишней копейки не тратит.

С тех пор, братцы, я твердо знаю: щедрость — она тишину любит. А кто про свои три рубля громче всех радел, тот в рублевых и останется. Навечно. Да еще и за пиво доплатит.