Три пары сапог у двери

На маяке нас трое. Так положено — трое.

Один спит, один на вахте, один у плиты. И так по кругу, покуда море не устанет злиться. А оно на Сюльме не устает. Никогда.

Сюльма — это голый горб гранита в Белом море, севернее Кольской губы. До берега сутки ходу в доброту, а доброты тут не бывает. Волна такая, что смотровую площадку, семьдесят метров над водой, окатывает солью. Соль потом на стеклах коркой. Я эту корку скоблю каждое утро — руки уже не мои, а терка какая-то.

Меня зовут Родион. Старший смотритель. Со мной Гриша, молодой, и дядя Влас, ему шестьдесят, он на маяках с армии. Из радостей у нас: керосин, тушенка «Великий Устюг», сгущенка (Гриша ее ложкой ест, паразит, скоро без чая останемся) и вахтенный журнал, куда положено писать погоду, работу фонаря и всякую всячину.

Я люблю журнал. Люблю ровным почерком: «Ветер норд-ост, восемь баллов. Фонарь исправен. Барометр падает». Порядок. На острове, где все воет и рвется, порядок — единственное, за что держишься.

Шторм начался в четверг. Барометр рухнул так, что дядя Влас перекрестился, а он неверующий.

К ночи из-за грохота волн стали слышаться голоса. Знаете, так бывает: море ревет на одной ноте, и в этом реве ухо само собирает слова. Гриша сказал, что слышит, будто кто-то поет на воде. Дядя Влас велел ему заткнуться и не пугать себя.

А фонарь на всякий случай мы жгли двойной силой. Керосина не жалели.

В пятницу пропал Гриша.

Просто — не было его на камбузе. Сгущенка открыта, ложка в банке торчит. Роба на крючке. А сапоги — сапоги стоят у двери. Обе пары, аккуратно. Куда он в шторм босиком?

Мы с дядей Власом облазили все. Маяк — это башня, тут негде спрятаться. Внизу дверь на скалу заперта изнутри на засов. Изнутри, понимаете? Никто не выходил.

Вечером я открыл журнал — записать пропажу. И перо выпало у меня из руки.

Последняя запись была не моя. Чужой почерк, корявый, будто писали мокрой рукой, чернила расплылись:

«Он вышел на воду. Мы ходим по воде. Скоро все выйдут».

Дядя Влас сказал, что это Гриша сдурел от качки и написал перед тем, как... Ну, перед тем. Утешал он так себя. А ночью я слышал, как он молится в своей койке. Тихо-тихо. Первый раз за двадцать лет.

В субботу не стало дяди Власа.

Койка теплая еще. Кисет с махоркой на табурете. И сапоги — у двери. Аккуратно, носок к носку. Босиком ушел. Как Гриша.

Теперь у двери три пары. Две чужих и мои. Я их зачем-то поставил рядом. Не знаю зачем.

Я один на скале посреди черной воды. Фонарь жгу изо всех сил, будто свет может удержать. Радиостанция молчит — антенну сорвало в первую же ночь.

И вот сижу я, слушаю. А в реве волн — правда голос. Тянет, разбирает слова, старую, с материка:

«С причала рыбачил апостол Андрей,
А Спаситель ходил по воде.
И Андрей доставал из воды пескарей,
А Спаситель — погибших людей...»

Я подхожу к окну. Внизу, на черной, кипящей волне — стоят. Двое. По колено в воде, а не тонут. Гриша и дядя Влас. Босые. И лица у них спокойные, счастливые такие, каких при жизни я не видел.

Они машут мне. Идем, мол. Тут хорошо. Тут больше не надо скоблить соль и падать барометром.

А рядом с ними стоит третий. Выше их на голову. Он-то и поет.

Я пишу это в журнал ровным почерком, потому что порядок — единственное, за что я еще держусь. Барометр упал ниже некуда. Фонарь гаснет — керосин на исходе.

Внизу заскрипел засов на нижней двери. Тот, что заперт изнутри.

Открывается.

Я уже снял сапоги. Ставлю их к двери, носок к носку. Так аккуратней.

Босиком, говорят, легче идти по воде.