Тот, кто звонит в мертвый час

Ночь — мое время. Днем я труп: сплю за фольгой на окнах в однушке на Голубинской, тело выключено, как приемник без розетки. Оживаю в одиннадцать.

Веду ночной эфир. «Волна», сто один и две — станция крохотная, добивает только до юго-запада Москвы: Ясенево, Теплый Стан, край Битцевского леса. Днем тут гоняют попсу и рекламу шиномонтажа на Литовском бульваре. Ночью студия моя. С полуночи до трех — живой эфир. Музыка, вполголоса треп, заявки.

Аппаратная — на четвертом этаже бывшего НИИ, который в девяностые распилили под офисы. Лифт после десяти глушат. Поднимаюсь пешком, считаю пролеты. Восемь. Всегда восемь, но я все равно считаю — есть у меня такая дурь.

Люблю это здание за пустоту. Гулкие коридоры, лампа дневного света моргает в тамбуре, вахтерша дядя Гена (баба Гена, если честно, но зовут ее так) дремлет внизу у турникета над кроссвордом. К двум она спит уже намертво, и весь этаж — только мой и еще того гудения, которое издает любое старое здание ночью. Трубы. Проводка. Что-то еще, чему я названия не знаю и знать не хочу.

Чай с чабрецом в термосе. Банка барбарисок — тех, липких, что слипаются в один камень, и приходится колоть их ручкой. Пачка сушек. Курить бросил три года назад, но руки до сих пор ищут по карманам, и я даю им сушку — пусть жуют. Коллекция кассет на полке, хотя крутить их уже не на чем; держу для красоты и потому что выбросить — рука не поднимается. Вот и весь мой уют.

Слушателей — горсть. Таксисты, что режут ночь по Профсоюзной. Охранник с автостоянки у метро. Пара бессонных старух, которые звонят пожелать всем здоровья и попросить «что-нибудь душевное». Я знаю их по голосам. Своя стая.

И один. Который звонит всегда после двух.

Первый раз — где-то в ноябре. Голос ровный, негромкий, без придыхания — так говорят люди, привыкшие, что их слушают. Попросил Кино. «Спокойную ночь». Ну, классика, я поставил. Витя пел про крыши, что дрожат под тяжестью дней, про небесного пастуха. Хороший трек под три часа ночи, я и сам его люблю.

На следующую ночь — снова он. И на следующую. Всегда та же песня. «Поставьте мне спокойную ночь», — говорил. Именно так, с маленькой буквы, будто желал ее кому-то. Я привык. Даже начал держать трек наготове, как ждут постоянного гостя.

Потом он стал говорить. Немного. Про погоду, про лес — что снег в Битце ложится ровно, красиво, что зимой там тихо и никого. Что он гуляет по ночам. «Бессонница?» — спросил я в эфир, по-свойски. Он помолчал. «Нет, — сказал. — Работа».

Я засмеялся. Спросил, кем же надо работать, чтобы в три ночи гулять по лесопарку. Он ответил не сразу.

— Считаю, — сказал. — Люблю, когда все сходится. Ровно.

Тогда я не придал значения. Мало ли — сторож, обходчик, полуночник. Город полон таких же, как я, вывернутых на изнанку ночи.

Декабрь. Мороз, окно в студии затянуло инеем изнутри — батареи в НИИ дышат через раз. Я сидел в куртке, грел ладони о термос. Он позвонил в два ноль семь.

— Спокойную ночь, — попросил.

Поставил. И пока Витя пел — «город стреляет в ночь дробью огней, но ночь сильней, ее власть велика», — он не положил трубку. Дышал в нее. Я слышал это дыхание под музыкой, спокойное, тяжелое, и мне вдруг стало не по себе, будто кто-то сел рядом на пустой стул в аппаратной.

— Вы знаете, сколько там клеток? — спросил он, когда песня стихла.

— Где?

— На доске. Шахматной.

— Шестьдесят четыре, — сказал я. В школе играл, третий разряд.

— Правильно. — В голосе — что-то теплое, довольное. — У меня уже шестьдесят три. Одна осталась. Одна клеточка, и доска полная. Все сойдется. Ровно.

Баранка застряла у меня в горле. Я хотел пошутить, спросить, что за партия такая длинная, но язык сделался деревянный.

— За собаку выпить не хотите? — вдруг сказал он ласково. — Была у меня собака. Хорошая. Помянуть бы. Я всех зову, кто по ночам не спит. Приходите в лес, к оврагу за прудами. У меня и стакан припасен.

Я нажал отбой. Сам. Впервые за всю практику оборвал слушателя. Сердце — да не сжалось оно, а провалилось куда-то вниз живота, как в лифте, у которого лопнул трос.

Смешно. Мужик, бухло, собака. Городской сумасшедший. Их у меня в эфире — каждый второй.

Но я почему-то встал и проверил дверь аппаратной. Заперта. Хорошо.

Через неделю в новостях краем зацепило: в Битцевском лесопарке снова нашли. Опять у оврага. Опять — по тому же почерку. Диктор говорил обтекаемо, но весь юго-запад и так шептался про это уже который год. Лес наш. Мой лес — я в детстве там на лыжах, я вдоль тех прудов домой хожу. От метро Ясенево, через дворы на Голубинской, потом кромкой леса — самый короткий путь. Всегда им ходил.

В ту ночь я в эфире молол чепуху, только бы не молчать. Тишина в эфире — «мертвый час» у нас называется — она хуже всего. Поставил старухам их душевное. И все ждал. Два ноль семь.

Телефон не звонил.

Два пятнадцать. Двадцать. Полтретьего. Тихо. И от этой тишины волосы на руках встали дыбом сильнее, чем от любого звонка.

В два сорок он позвонил.

— Хорошо вы сегодня ведете, — сказал. — Волнуетесь. Я слышу, когда человек волнуется. По дыханию.

— Кто вы? — Голос у меня сел.

— Сосед, считай. — Пауза. — С Голубинской. Восьмой подъезд. Вы каждый вечер в одиннадцать выходите, в черной шапке. Через дворы, потом лесом. Я вас давно приметил. Хожу иногда следом — тихо, вы и не слышите. Проверяю, все ли ровно.

Я смотрел на пульт, на красный огонек «В ЭФИРЕ», и не мог выдавить ни звука. Он знал шапку. Знал подъезд. Мой подъезд — восьмой.

— Одна клеточка осталась, — сказал он совсем тихо, почти нежно. — Я подумал — пусть будет тот, кто по ночам не спит. Мы ведь с вами оба ночные. Родня.

Отбой.

Я сорвал наушники. В студии — только гудение здания и мой собственный хрип. За стеклом аппаратной, в темном коридоре, моргала лампа. И в этом моргании — мне показалось или нет — что-то стояло у дальней двери. Не двигалось. Ждало.

Я схватил телефон, набрал вахту. Длинные гудки. Баба Гена спит. Спит намертво, я же говорил.

Восемь пролетов вниз. Или он уже поднимается — восемь пролетов вверх. Я не знаю, где он. Внизу турникет, который он мог перешагнуть, пока старуха видит десятый сон над кроссвордом. Или он и вовсе не выходил.

Эфир идет. Красный огонек горит. Надо что-то в микрофон, слушатели ждут, мертвый час нельзя. Руки трясутся, я тяну с полки первую кассету, будто она спасет.

Ставлю трек. Единственный, который сейчас на руке. Витя поет в темноту над всем юго-западом, над лесом, над оврагом за прудами:

«Тем, кто ложится спать — спокойного сна. Спокойная ночь».

В коридоре скрипнула дверь.

Шаги. Мягкие, неспешные, будто человек привык ходить бесшумно по снегу. Они приближаются к стеклу аппаратной, и я вижу, как в моргающем свете к двери тянется рука.

Спокойная ночь.

Одна клеточка осталась.