Тот, кто входит без стука

В Выборге сны тяжелые.

Город старый — камни в мостовой помнят шведов, финнов, войну, — и все это как-то оседает в голове того, кто здесь спит. По утрам Вера просыпалась с ощущением, будто ночью таскала мешки. Она жила на Крепостной улице, в доме с толстыми стенами и окнами на Часовую башню, и первые полгода думала, что хуже бессонницы ничего не бывает.

Смешно.

Ее разбудил не звук. Скорее — отсутствие звука; та особенная выборгская тишина, что наваливается после полуночи, когда стихает даже ветер с залива. Вера открыла глаза во сне (она уже потом научилась различать: вот это — сон, а вот это — так называемая явь) и увидела его.

Он стоял у окна.

Высокий. В чем-то темном — не то пальто, не то просто сгусток комнатной темноты, принявший форму человека. Лица она разглядеть не могла и одновременно знала его наизусть: тяжелые веки, тонкий рот, скула, о которую хотелось порезаться.

— Ты меня звала, — сказал он.

Голос был низкий, с какой-то усталой лаской. Так говорят с теми, кого знают тысячу лет.

— Я тебя не звала, — ответила Вера. Во сне голос слушался плохо. — Я вообще тебя не знаю.

Он улыбнулся. Или ей показалось. Подошел — не шагами, а как подъезжает трамвай, плавно наплывая, — и провел пальцем по ее ключице. Кожа под пальцем вспыхнула, как спичка о коробок.

А потом Вера проснулась. По-настоящему. За окном серело, орал чей-то будильник этажом выше, и ключица горела так, что она полночи потом сидела перед зеркалом в ванной, разглядывая покрасневшую полосу.

Привиделось, сказала она себе. Мало ли.

Днем Выборг лечит. Она шла на работу — Вера реставрировала книги в городской библиотеке Аалто, той самой, с волнистым деревянным потолком, — и город тек мимо: рыбный запах от рынка, чайки, туристы, щелкающие Круглую башню на телефоны. Кофе в «Респекте» на Ленинградском. Мостовая, скользкая после дождя. Все нормальное, дневное, теплое.

К вечеру она забывала.

К ночи он возвращался.

Второй раз он не стоял у окна. Он лежал рядом. Вера чувствовала на плече его дыхание — прохладное, как воздух из подвала, — и не могла шевельнуться. Не от страха. От чего-то другого, для чего у нее не находилось приличного слова.

— Кто ты, — прошептала она. Уже без вопросительного знака; сил на вопрос не было.

— Тот, кого ты придумала, чтобы не сойти с ума в одиночку, — ответил он. — Или тот, из-за кого ты с ума сойдешь. Выбирай.

— А между?

— Между ничего нет. Между — это ты сама.

Он наклонился, и она забыла, о чем спрашивала.

Так прошла неделя. Потом две.

Вера похудела. Под глазами легли тени, которые не бралась замазать никакая косметика. На работе Марина Сергеевна, заведующая, поглядывала с тревогой и однажды прямо спросила: «Верочка, ты часом не влюбилась? На тебе лица нет». Вера засмеялась — коротко, некрасиво — и промолчала. Что тут скажешь. Да, влюбилась. В того, кого нет.

Он начал знать про нее то, чего не знала она сама.

Например: что в детстве, в Каменногорске, она тонула в карьере и ее вытащил мальчик, которого она потом не смогла найти. Она никогда никому не рассказывала. А он — рассказал ей. Ее же историю. С деталью, которую она забыла: у мальчика была родинка на виске.

Точно такая, как у него.

— Это ты, — сказала Вера. Внутри все оборвалось; будто пол в лифте ушел вниз. — Тогда, в карьере. Это был ты.

— Я много раз тебя вытаскивал, — сказал он спокойно. — И много раз топил. Это долгая история, Вера. И у нас мало ночей.

— Почему мало?

Он не ответил. Отвернулся к окну, за которым темнела башня, и в профиль был так красив, что у нее заныли зубы.

Она пошла к врачу. Не сразу — гордость, стыд, «что я, ненормальная». Но пошла. Молодой невролог в поликлинике на Ленина слушал ее, кивал, писал. Сонный паралич, сказал он. Классика. Гипнагогические галлюцинации — это когда мозг еще спит, а вы уже как бы бодрствуете. Люди видят фигуры у кровати, чувствуют присутствие. Некоторые народы называли это демонами. Инкубами. Ничего мистического — химия, дефицит сна, стресс. Вот, пропейте.

Он выписал ей таблетки.

Вера пила их четыре дня.

Четыре ночи он не приходил, и это оказалось хуже всего. Хуже страха, хуже стыда. Пустота в постели была физической, как дыра в зубе, куда все лезет язык. На пятую ночь она смыла таблетки в унитаз — по одной, глядя, как их уносит вода, — и легла, дрожа, как перед свиданием.

Он пришел.

— Ты вернулась, — сказал он. Без упрека. С чем-то похожим на нежность, только темнее.

— Я не могу без тебя, — сказала Вера. И это было правдой, и это было страшно, и ей было все равно. — Скажи, что ты настоящий. Соври, если надо. Просто скажи.

Он долго молчал.

— Открой окно, — сказал он наконец.

— Что?

— Сейчас. Проснись — по-настоящему — и открой окно. Если я настоящий, я буду там. Внизу, на Крепостной, под фонарем. Если тебе все это снится — там никого не будет. И ты пойдешь к врачу, и станешь пить свои таблетки, и забудешь меня. Так честнее.

— А если ты там будешь?

Он наклонился к самому ее уху.

— Тогда спускайся, — прошептал он. — И больше не поднимайся.

Вера открыла глаза.

По-настоящему — она уже умела различать. Серый предрассветный Выборг, тишина, будильник наверху еще не орал. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать.

Она встала. Босиком, по холодному полу, подошла к окну. Рука на щеколде дрожала так, что металл дребезжал.

Внизу тянулась пустая Крепостная. Мокрый булыжник блестел под единственным фонарем. Ни души — только чайка ковырялась в урне да где-то за углом, на Прогонной, шумел одинокий автомобиль.

Пусто.

Вера выдохнула — с облегчением и с такой тоской, что подкосились ноги. Ну вот. Значит, врач прав. Значит, химия, паралич, дефицит сна. Значит, она просто очень, очень одинока.

Она уже отворачивалась от окна.

И тут фонарь мигнул.

Один раз — как моргают, когда хотят, чтобы ты присмотрелся. И в короткой этой тьме, в провале между «горит» и «горит снова», под фонарем кто-то стоял. Высокий. В темном. С лицом, поднятым к ее окну.

Фонарь загорелся ровно.

Внизу опять было пусто.

Вера стояла у открытого окна, и холодный залив дышал ей в лицо, и она уже знала — с ужасом, со счастьем, с тем самым, для чего нет приличного слова, — что сейчас наденет пальто прямо на ночную рубашку.

И спустится.

И больше не поднимется.