Тот, кто улыбается в темноте

В горах не врет только эхо. Крикнешь — вернется ровно то, что крикнул, ни словом больше.

Бекет был егерем на кордоне выше Узынагаша, там, где Заилийский Алатау складками спускается к степи. Место такое: наверху тянь-шаньские ели, черные даже в полдень, ниже — желтая осенняя трава до горизонта, а между ними полоса диких яблонь, от которых, старики говорят, и пошли все яблоки мира. По осени с гор тянет этим яблоком — кислым, дурманным, будто кто-то раздавил целый сад.

Бекет любил чай с солью и молоком, крепкий, чтоб ложка стояла, и пил его из щербатой пиалы весь день. Еще любил кассету, которую сын привез из Алма-Аты, — русскую, хриплую, странную. Ставил на старенький «Романтик» по вечерам и не все понимал в словах, а все равно ставил.

«Ходит дурачок по лесу,
ищет дурачок глупее себя...»

Следы он читал лучше, чем буквы. По отпечатку знал, куда шел зверь, спешил ли, сыт ли был, боялся ли. Профессия такая: тридцать лет глядеть в землю и видеть в ней вчерашний день. Человек, говорил он сыну, тоже след оставляет. Просто мы разучились смотреть.

Женщины в ауле внизу стали пропадать той осенью.

Сначала одна. Пошла за водой к арыку — не вернулась. Решили: утонула, унесло. Потом другая — погнала корову с выпаса и сама ушла с коровой в темноту. Потом третья. Аул маленький, все свои, и по домам пополз холодный, вязкий страх — тот, от которого запирают ставни еще засветло.

Бекет нашел след первым.

На первом снегу, что лег в предгорьях в конце октября, он увидел человеческий отпечаток. Мужской, большой, босой — босой по снегу, в горах, ночью. След вел от нижней тропы, от аула, вверх, к старой зимовке под скалой, где никто не жил лет двадцать. Вел — и не возвращался. А рядом, чуть в стороне, снег был примят иначе: будто волокли что-то тяжелое и мягкое.

Бекет постоял над этим следом долго. В груди под ребрами шевельнулся тот холодок, что бывает, когда зверь смотрит на тебя, а ты его еще не видишь.

Гость пришел на кордон через два дня. Под вечер, сверху, с гор — оттуда, откуда люди не ходят.

— Салам, ага, — сказал он и улыбнулся. — Заблудился я. Пусти переночевать, а?

Молодой. Ладный. Одет чисто, не по-походному — и это было первое, что кольнуло: в горах, в снегу, а на нем городская курточка, ни грязинки. Второе кольнуло сильнее. Улыбка. Улыбался он широко, охотно, все время — и когда молчал, тоже улыбался. А в темнеющей комнате, у печки, когда свет упал ему в лицо, Бекет увидел, чем он улыбается.

Зубы блеснули холодно. Металлом. Ровный, тусклый металлический блеск, какого у зубов не бывает.

— Далеко ходил? — спросил Бекет ровно, наливая гостю чаю в ту самую щербатую пиалу.

— Да так. — Гость обвел глазами кордон, задержался на ружье в углу, на двери, на окне. Считал. — Гуляю. Люблю ходить, где людей нет. Где тихо. — Он отхлебнул и снова улыбнулся. — А ты один тут живешь, ага? Совсем один?

На «Романтике» тихо шипела перемотанная кассета.

«Ходит дурачок по небу,
ищет дурачок мертвее себя...»

Бекет вспомнил след. Босой, по снегу, к зимовке, где двадцать лет никто не живет. Вспомнил, как снег был примят рядом. Вспомнил трех женщин из аула. И понял, кого он поит сейчас чаем из своей пиалы, за своим столом, спиной к своему ружью.

Он понял. А гость понял, что он понял, — по глазам, по тому, как чуть дрогнула рука с пиалой. И перестал улыбаться. Впервые за вечер.

От этого стало страшнее, чем от улыбки.

— Ружье далеко, ага, — сказал гость тихо, почти ласково, и наклонился через стол. — И до аула далеко. И до утра. Ты же следы читаешь. Прочитай тогда, куда твой поведет.

Что было дальше, Бекет не рассказывал никому. Его нашли утром чабаны — сидящим у остывшей печки, седым на одном виске, с ружьем в руках, из которого он так и не выстрелил. Кордон был пуст. Дверь распахнута. По первому снегу от порога вверх, в горы, к черным елям, уходил след. Босой. Мужской.

Он уходил — и не возвращался.

Бекет спустился в аул и больше на кордон не поднялся. Кассету сына он с тех пор не ставил. Говорил: там одна строчка все про него, про того гостя, — а какая, не признавался. Может, вот эта.

Искал дурачок глупее себя. Да только Бекет — не глупее оказался. Потому и жив.

А снег в тех горах ложится рано и лежит долго. И каждую осень, говорят чабаны, на первом снегу под скалой у старой зимовки проступает один и тот же босой след. Ведет вверх. И никогда — обратно.