Тот, кто приходит за пеплом

Огонь не врет. Люди врут, а огонь — никогда.

Валерий возился с печами одиннадцать лет и знал их, как участковый терапевт знает своих хроников. Третья прогревалась лениво, зато потом держала жар ровно, без истерик. Первая жрала газ, будто ей вечно мало. Вторую и вспоминать не хочется.

Ночью в крематории хорошо. Тихо. Гудит горелка, где-то потрескивает остывающий металл — и все. Он ставил на подоконник железную банку кофе (три ложки сахара, иначе горчит), разворачивал бутерброд с плавленым сырком «Дружба» и включал приемник. Радио, не море. «Маяк».

Профессия у него была такая, что мертвых он давно перестал считать за что-то особенное. Тело — это тело. Кальций, вода, температура. Родне говорил «ушел», «упокоился». Про себя — «загрузка на девять к утру». Жену когда-то это бесило до слез. Потом жена сама ушла. Не в печь, конечно. К прапорщику в Кубинку.

Одинцовский район он любил тихой, привычной любовью. Утром шел от гаражного кооператива «Заря» через посадки к остановке, мимо голубятни деда Матвея, мимо ларька, где брал сигареты и мятную жвачку. Осенью посадки пахли грибной сыростью и жжеными листьями. Красиво. Он и не знал еще, как этот запах к нему прилипнет.

Серая «Нива» появилась в октябре.

Мужичок за рулем был из тех, кого через минуту забываешь. Серая куртка, очки в тонкой оправе, вежливый до приторности. Бумаги — идеальные. Свидетельство, направление, все печати. «Двоюродный брат, царствие небесное». Валерий загрузил, оформил, забыл.

Через две недели он приехал снова. Потом еще.

И вот тут кольнуло.

Все покойники у него были молодые. Мальчишки почти — семнадцать, восемнадцать. По бумагам — то утопленник, то «упал с высоты», то «переохлаждение». Из одного, что характерно, района. И все — спортивные, поджарые. У одного в кармане куртки, которую положено снимать, Валерий нашел велосипедный звоночек. Хромированный, с гравировкой «Орленок».

Зачем покойнику звоночек?

Он сунул его в карман халата. Сам не зная зачем.

В те дни по всему району шептались: пропадают пацаны. Уедут в секцию на велике — и все. Милиция прочесывала посадки вдоль железки, у Мещерина рыли землю, водолазы лазили в карьер. Матери стояли у платформы с фотографиями. А тут — тихий человек на «Ниве», у которого мертвых сыновей больше, чем у любого роддома живых.

Валерий стал напевать. Была у него привычка — как страшно, так поет под нос. И песня липла одна, старая, бутусовская. Про то, как «с причала рыбачил апостол Андрей, а Спаситель ходил по воде». Дальше он всегда сбивался на строчку, от которой теперь мурашки: «И Андрей доставал из воды пескарей, а Спаситель — погибших людей». Он загружал в печь погибших людей. Каждую ночь. И начал понимать, кто их туда для него готовит.

В ту ночь «Нива» приехала без бумаг.

— Оформим потом, — сказал человек мягко, снимая очки, протирая их платочком. — Ты же меня знаешь. Мы почти родня.

Валерий смотрел на его руки. Обычные руки. Аккуратные ногти. И вдруг понял, что человек стоит между ним и дверью.

— Ты звоночек-то верни, — сказал тот. Все так же мягко. — Он мне дорог как память.

Тишина.

Он знал про звоночек. Значит, следил. Значит, знал и про «Зарю», и про гаражи, и про то, как Валерий по утрам ходит через посадки один-одинешенек.

— Тебе домой скоро, — улыбнулся человек. — Я подвезу. Тебе же в сторону кооператива, верно? Я как раз там… работаю.

Валерий не помнит, как оказался на улице. Помнит холод. Помнит, что «Нива» тронулась следом, тихо, на первой передаче, светя фарами ему в спину, пока он шел через посадки к дому. Не обгоняя. Просто следом. Как везут не пассажира, а груз.

Он запер дверь на два оборота. Свет в подъезде, конечно, не горел.

Утром на коврике под дверью лежал велосипедный звоночек. Хромированный, «Орленок». Тот самый, что Валерий накануне выбросил в карьер.

А в посадках, там, где он ходил одиннадцать лет, кто-то за ночь аккуратно вскопал землю. Ровный такой прямоугольник. Метр восемьдесят на шестьдесят.

Под его рост.