Тот, кто приходит по вызову

Рояль — это триста струн, натянутых с силой в двадцать тонн. Лопнут разом — снесет крышку, а заодно и лицо тому, кто наклонился. Об этом почему-то никто не думает, когда просят: «Вы уж подтяните, а то фальшивит, соседи жалуются».

Лев Борисович усмехался про себя. Соседи. Как будто кто-то в этом доме на набережной Крюкова канала еще слушает музыку, а не телевизор.

Он настраивал инструменты в Коломне сорок с лишним лет. Знал наизусть каждую парадную от Никольского собора до Мариинки — где ступени стерты до блеска, где пахнет кошками и квашеной капустой, где лампочка не горит с самой перестройки. Работал он больше на слух, чем на глаз: глаза к семидесяти сдали, а вот ухо осталось молодым, злым, безжалостным. Полтона фальши он ловил из соседней комнаты. Иногда — и из соседней квартиры.

Чай он пил только с чабрецом. Не потому что модно — просто когда-то этот запах стоял в комнате матери, а мать он любил. Термос всегда таскал с собой, в потертом футляре рядом с ключами, молоточками и вилкой-глушилкой. Камертон — старый, немецкий, ля первой октавы, ровно четыреста сорок. Ударишь о колено, поднесешь к уху — и мир на секунду становится правильным.

В тот вечер он настраивал «Красный Октябрь» в квартире на пятом этаже. Хозяйка, Инна Марковна, ушла к дочери и оставила его одного — доверяла. Люди вообще странно доверяют настройщику. Впускают в дом, поят чаем, уходят в магазин, оставив чужого человека наедине со всем нажитым. Профессия такая. Тихая.

За окном валил снег — тот петербургский, мокрый, который не падает, а как будто ползет по стеклу. Канал внизу чернел. Фонарь качался.

Лев Борисович работал.

Ля. Ля-диез. Тускло. Он подтянул колок.

И тогда — сквозь стену, с площадки — он услышал звонок в соседнюю дверь. И голос.

— Горгаз. Проверка колонки. Открывайте, у нас по стояку утечка.

Вежливый голос. Мягкий. С таким голосом продают хорошие часы. Но было в нем что-то, что заставило старика замереть с молоточком в руке. Фальшь. Не в словах — под словами. Так дребезжит струна, которую подтянули на четверть тона выше нужного: вроде звучит, а нутро отзывается тревогой.

Лев Борисович знал этот дом. Знал, что газовые колонки тут срезали еще лет пятнадцать назад, когда провели горячую воду. Проверять было нечего.

Щелкнул замок. Скрипнула дверь напротив — там жила Тамара Васильевна, глухая, одинокая, восемьдесят четыре года.

— Проходите, милок…

Дверь закрылась.

Тишина.

Он стоял в чужой квартире, у чужого рояля, и слушал эту гулкую, ватную тишину, которая натекала из-под двери, заполняла коридор, обволакивала клавиши — и не пропускала ни звука оттуда, из-за стены, где вежливый человек в этот самый момент делал с глухой старухой что-то, чему не было названия.

В груди что-то дернулось, как рыба на крючке.

Позвонить. Куда? Телефон Инны Марковны — дисковый, на кухне. Ноль-два. Он сделал шаг — и половица под ним застонала так, что старик испугался собственного веса.

За стеной стихло.

А потом — он готов был поклясться — вежливый голос произнес, тихо, почти ласково, обращаясь уже не к старухе:

— А в пятой-то, кажись, тоже кто-то есть.

Пятая. Это была пятая квартира. Эта.

Лев Борисович не двигался. Молоточек он так и держал в руке, и капля пота ползла у него между лопаток, медленно, как тот снег по стеклу. Он вдруг с идиотской ясностью подумал, что не запер дверь. Инна Марковна, уходя, оставила ее на защелке — «вы же тут, чего запираться».

Шаги. На площадке. Один. Второй.

Он машинально включил приемник на рояле — старая привычка, проверять инструмент под музыку. Из динамика, тихо, надтреснуто, запел знакомый голос:

«Мое сердце остановилось,
Мое сердце замерло…»

Сплин. Надо же. Именно сейчас.

Шаги остановились у двери. Он видел, как чуть шевельнулась дверная ручка — вниз, вверх. Кто-то пробовал, заперто ли.

Лев Борисович сделал единственное, что умел. Он ударил.

Не человека — по струнам. Всей ладонью, всем весом, обрушился на бас, и рояль взревел так, что задрожали стекла, — двадцать тонн натяжения выплеснулись одним чудовищным, нечеловеческим аккордом, от которого в буфете зазвенела посуда, а на лестнице кто-то, кажется, шарахнулся к перилам.

— Инна Марковна, я закончил! — заорал старик в пустую квартиру, во всю глотку, как не кричал лет сорок. — Ставьте чайник, гости пришли, полный дом народу!

Полный дом.

За дверью — тишина. Долгая. Секунд десять. Или пять. Кто их считал.

Потом — шаги. Вниз. Спокойные, неторопливые, без паники. Человек, который никуда не спешит. Человек, который просто ошибся дверью и вернется.

Лев Борисович стоял у ревущего, гаснущего рояля, и слушал, как эти шаги растворяются в парадной — этаж, еще этаж, — и как далеко внизу мягко стукнула тяжелая входная дверь.

Милицию он все-таки вызвал. Тамару Васильевну нашли в кресле, укрытую пледом, будто заснула. Врачи сказали — сердце. Никаких следов. Никакого горгаза в тот вечер по этому адресу не выезжало — Лев Борисович уточнял потом, сам, у диспетчера.

В газетах той зимой писали осторожно, полунамеками: по домам в центре ходит вежливый человек, представляется проверяющим, звонит в двери к одиноким старикам. Открывают ему сами. Он ведь такой воспитанный.

Лев Борисович больше не берет вечерних заказов. Он приходит только днем, при свете. И когда хозяева, уходя, ласково говорят: «Да не запирайтесь, вы же тут», — он все равно запирает.

А камертон с тех пор дребезжит. Ля первой октавы, четыреста сорок. Ударишь о колено, поднесешь к уху — а он фальшивит. Чуть-чуть. На четверть тона выше.

Старый мастер знает: дело не в камертоне.