Тот, кто приходит к своим

Мертвые не врут. Это единственное, что когда-то примирило Казимира с его ремеслом: живые юлят и выкручиваются, а покойник лежит честно и уже никуда от тебя не денется.

Двадцать шесть лет он был смотрителем старого кладбища на окраине Витебска — того, что сползает по склону к самой Двине, где кресты кованые, а склепы помнят еще купцов да ксендзов. Казимир знал здесь каждый камень. У него была толстая тетрадь в клеенчатой обложке, куда он вписывал всех — кто, когда, в каком ряду. Память у него была цепкая, кладбищенская.

Город внизу жил своей жизнью. По вечерам с Успенской горы било колоколом, на набережной играли что-то у памятника, туристы фотографировали дом Шагала, в июле гремел «Славянский базар». А наверху, у Казимира, стояла тишина. Он любил ее. Пил холодный узвар из термоса, закусывал вчерашними драниками — теплых не признавал, говорил, холодные честнее, — и слушал реку.

Двина по ночам дышала туманом. Он полз по склону, ложился на плиты, как мокрая простыня, и в этом тумане все казалось живым.

Про черную машину Казимир заметил не сразу.

Она приезжала по ночам — старая «Волга», темная, с погашенными фарами. Скатывалась к воротам накатом, тихо, чтоб не будить. Из нее выходил человек. Немолодой, аккуратный, в плаще, с лицом обыкновенным и приличным — такому доверишь и ребенка, и кошелек. Он шел к дальнему ряду, где лежали женщины. И у каждой могилы задерживался.

Казимир сначала думал — вдовец. Мало ли, ходит к жене, к сестрам. Пока не пригляделся к именам.

Ряд у липы. Восемь могил. Все — женщины. Все — за один и тот же год, тот страшный, когда по Полоцкому шоссе находили их одну за другой, в лесополосе, с чулком или платком на шее. Тогда взяли какого-то бедолагу, судили, и вроде даже расстреляли — не того, как потом шептались. А ряд у липы все пополнялся.

И вот теперь кто-то ходил к ним. К каждой. И на каждый крест повязывал платок — шелковый, женский, аккуратным узлом.

В ту ночь туман был особенно густой. Человек стоял у крайней могилы и тихо, себе под нос, напевал — и голос его плыл над плитами:

«Я хочу быть с тобой,
Я так хочу быть с тобой,
Я хочу быть с тобой,
И я буду с тобой...»

Казимир стоял за склепом, боясь дышать. В руке — фонарь, который он забыл погасить. И в самый неподходящий миг луч дрогнул и мазнул по кованому кресту.

Человек замолчал.

Медленно, очень медленно повернул голову. Туман стекал с его плеч. Лицо было по-прежнему доброе, приличное. И это было самое страшное.

— Смотритель, — сказал он ласково, будто старому знакомому. — А я все думал, кто мне тут свечки поправляет. Хороший ты, видать, человек. Заботливый. — Он шагнул из-за липы, разматывая с очередного креста платок. Наматывая его на кулаки. — Иди сюда, поговорим. Я ведь их всех помню. Всех навещаю. Тесно им там, в один-то ряд. А место у липы еще есть.

Казимир попятился. Тетрадь выпала из рук, шлепнулась в мокрую траву.

Он бросился было к воротам — но ноги вязли, как во сне, а человек шел следом, все так же неторопливо, и платок в его руках шелестел, будто живой.

— Не беги, — почти жалобно позвал тот. — Я аккуратно. Я всегда аккуратно.

Туман сомкнулся.

Внизу, у реки, спал Витебск, и колокол на Успенской горе молчал до утра. А наутро смотритель на работу не вышел. И в дальнем ряду, у старой липы, кто-то заметил свежий холмик, которого вчера еще не было.