Тот, кто приходил без трофея

Чучельник — слово дурацкое. Меня так и звали в гаражном кооперативе «Березка», что на самой окраине подмосковного Мещерска, за железкой: чучельник из двенадцатого бокса. Правильно — таксидермист. Но кто ж это выговорит после третьей.

Работа у меня тихая. Тише не бывает. Ко мне несут то, что уже отбоялось свое.

Осенью в Мещерске сыро так, что стены гаражей плачут. Ряды боксов уходят в туман, как надгробья, и между ними — лужи с радужной пленкой солярки, палые листья, чей-то кот, серый, весь в репьях, шмыгает под ворота двадцать первого. Я иду по этой грязи в половине девятого, отпираю амбарный замок, включаю лампу — и до ночи вожусь. Вымачиваю шкуры в квасцах. Вываживаю черепа в баке. Подбираю стеклянные глаза — их у меня целая коллекция, в жестянке из-под конфет «Мишка на Севере»: сотни зрачков, желтых, карих, птичьих, и все смотрят на меня разом, когда открываю крышку. Привык. Чаю попью с чабрецом — люблю чабрец, потому что запах перебивает формалин, а формалином у меня пропахло все, даже, кажется, зубы. И работаю.

Приемник «Океан» шипит на подоконнике. Ловит одну волну.

«Песен еще ненаписанных, сколько? — тянул из динамика знакомый голос. — Скажи, кукушка, пропой…»

Вот под эту песню он и постучал первый раз.

Сергей Петрович. Инженер, сказал, с птицефабрики, той, что за Малинками. Руки холодные — я пожал и удивился: будто из ледника вынули. Аккуратный весь, серый плащ, портфельчик. И — без трофея. Понимаете? Ко мне без трофея не ходят. А он стоит, улыбается тонко и протягивает бумажку. На бумажке — цифры. Обхват, длина, ширина плеч.

— Хочу понять, — говорит, — как сохранить большую форму. Крупную. Ну, скажем, с теленка.

— Так несите теленка.

— Мне для науки. Теоретически.

Я и рассказал. Профессиональная привычка — трепаться о своем ремесле как о погоде. Про то, как снимают шкуру чулком, чтоб не порвать. Про то, что глаза удаляют первыми, всегда первыми, иначе поплывут. Про манекен из монтажной пены, про то, что человек, между прочим, по строению мало отличается от свиньи — те же слои, тот же жир. Ляпнул для красного словца.

Он не засмеялся. Он записывал. В блокнотик, мелким почерком, слюнявя карандаш.

Потом приходил еще. И еще. Всегда под вечер, всегда без трофея. Приносил чужие мерки — а мерки менялись. То крупные. То совсем маленькие, детские почти. Я как-то глянул на цифры — тридцать пять сантиметров плечи — и что-то у меня под ребрами дернулось. Как рыба на крючке.

— Это чего у вас за теленок такой, — говорю, — метр с кепкой?

— Молодняк, — отвечает и глаза отводит.

Его бокс был в шестом ряду. Я как-то шел мимо и заметил: пол там не земляной, как у всех, а бетонный, плита свежая, и из плиты торчит труба — вентиляция. Кто ж в гараже вентиляцию под пол ведет? И запах. Не бензин. Теплый такой, живой запах, будто там, внизу, кто-то дышит. Из-под бетона.

А по осени в округе стали пропадать пацаны. Со станции, с великами. Один, второй. В газете «Мещерская правда» — заметка в три строчки: ушел из дома, не вернулся. Мать по кооперативу ходила, фотокарточку показывала. Мальчонка лет двенадцати, вихрастый, в клетчатой рубахе.

Я ту рубаху видел. У Сергея Петровича в портфеле. Уголок торчал — клетка, красная с белым.

Вот тогда я и перестал спать.

В пятницу он попросил помочь. По-соседски. Мол, надо перенести кое-что в бокс, тяжелое, одному не сдюжить. Я пошел. Дурак, дурак, но пошел — а вдруг ошибаюсь, вдруг человек хороший, инженер, при должности.

В шестом ряду он отпер ворота. Внутри — чисто, как в операционной. Верстак. Инструмент по ранжиру. На гвоздике — детские кеды, парами, штук восемь, и все разного размера. А посреди пола — та самая плита с кольцом. Люк.

— Спускайтесь, — говорит ласково. — Там и посмотрите на мою большую форму. Вы же спец.

И встал между мной и выходом. Руки холодные сложил на животе. Улыбается.

А снизу, из-под плиты, из темноты, вдруг — тоненько, сипло:

— Дяденька… помогите…

Приемник на верстаке все бормотал ту же волну, ту же песню, будто заело:

«Солнце мое, взгляни на меня — моя ладонь превратилась в кулак…»

Я ударил его этим приемником. По виску, наотмашь, и выскочил в туман, и бежал по лужам между рядами, и орал, а кот, серый, в репьях, метнулся у меня из-под ног и пропал под воротами.

Милиция приехала к утру. Люк вскрыли.

Что там было — рассказывать не стану. Скажу одно: он и вправду научился. Сам. Всему, что я по глупости ему выболтал. Глаза — первыми.

Теперь я боксов сторонюсь. И телят чучелить — не берусь. И когда по «Океану» опять заводят про кукушку, я выключаю. Потому что дальше там: «В городе мне жить или на выселках…»

Он жил на выселках. И я до сих пор не знаю, всех ли достали из-под той плиты.