Тот, кто остался зимовать

Объявление я вырезал из районной газетки, из тех, где рядом — «продам сепаратор» и «отдам котят». «Хутор в степи, требуется работник по хозяйству. Жилье, полный стол. Одинокой женщине-хозяйке тяжело. Не пьющих просят. Возможны серьезные отношения».

Я — пасечник. Гриша. Вдовец второй год. Пчелы да пустая изба — вот и вся моя жизнь была. А тут — хозяйство, женщина, степь. Чего терять.

Хутор Стешин стоит далеко за Соль-Илецком, где земля уже плоская до самого Казахстана и небо давит на нее, как крышка на кастрюлю. Ковыль седой до горизонта. Ветер не унимается никогда — воет в проводах, гонит по двору перекати-поле. Ближайшее село — двенадцать верст, автобус два раза в неделю, да и то не всегда доедет.

Стеша встретила меня как родного. Баба видная, крепкая, руки как у мужика, а улыбка мягкая. Накрыла стол — и я аж опешил: гусь, картошка на смальце, соленья, а к ним медовуха своя, темная, густая. Пасека у нее большая, ульев тридцать, мед гречишный, липовый, с донника. Я в меде понимаю — мед у нее царский.

— Ешь, Гриш, ешь, — подкладывает. — Худой ты. Откормлю.

И откармливала. Каждый день — как на убой. Блины со сметаной, сало, медовуха эта. Я и не заметил, как штаны в поясе жать стали. А Стеша только радуется, щиплет за бок: «Вон, наел бочок, теперь и человек».

По радиоле у нее вечерами хрипел ДДТ. Одну песню она особенно любила, ставила снова и снова:

Что такое осень — это небо,
плачущее небо под ногами.
В лужах разлетаются птицы с облаками…

Пела вполголоса, посуду мыла и пела. Хорошо было. Тепло.

Про прежних работников она обмолвилась не сразу. Как-то за медовухой:

— До тебя тут Николай жил. Хороший был мужик, да непутевый — собрался и уехал. И Петр до него. Все уезжают. Одна я на хуторе, как перст.

И вздохнула так, что сердце защемило.

А потом я стал замечать.

В сенях, за ларем — сапоги. Мужские, добротные, кирзовые, только каблук стоптан. Николаевы, что ли. Уехал, а разутый уехал? В степь, в распутицу — босиком?

В комоде, когда искал нитку пуговицу пришить, — паспорт. Чужой. Петр Савельевич, фотка блеклая. Уехал человек, а паспорт бросил? Без паспорта нынче и до села не доедешь.

А за баней, где Стеша не велела ходить — «там яма выгребная, провалишься», — я все же прошел. Ночью, с фонариком.

Бугорки. Земляные. Продолговатые, ровные, аккуратно обложенные дерном, чтоб не бросались в глаза. Три штуки. И один — совсем свежий, земля еще темная, не осела.

Я считал ульи, но тут посчитал бугорки. И у меня похолодело в животе — не от степного ветра.

За спиной хрустнул ковыль.

— Гриша? — Стеша стояла в дверях бани, теплая керосинка в руке, а в другой руке — лопата. Штыковая, наточенная, я такую в сарае видел. — Ты чего тут ночью бродишь, простудишься. Идем в дом, я медовухи подогрела.

Улыбается. Мягко. По-матерински.

И так спокойно шагает ко мне через двор, будто и не видит, что я стою над свежим холмиком, а фонарик в руке ходуном.

— Ты ж обещал остаться, — говорит ласково. — На зиму. Все обещали остаться. И оставались. Насовсем.

Ветер прижал ковыль к земле. Двенадцать верст до села. Автобус через два дня. Небо давит крышкой.

А она все идет. И лопата в ее крепкой руке поблескивает под луной, как тот стоптанный каблук в сенях, как паспорт в комоде, как все, что осталось от тех, кто до меня согласился остаться зимовать.