Тот, кто настраивает тишину

Лев Осипович терпеть не мог громких людей. Рояль — инструмент честный: не льстит, не повышает голоса, не притворяется больным, когда не хочет идти на работу. А люди притворяются постоянно. Всю жизнь.

Тридцать восемь лет он таскал по чужим квартирам потертый саквояж. Камертон. Войлочные клинья. И ключ — отцовский, с истертой насечкой, которым удобнее браться за колки, чем магазинным. В Коломне его знала каждая собака. И старая балерина в доме на набережной Крюкова канала, и семья с девочкой напротив Никольского, и глухой профессор с Декабристов, к которому надо было подниматься по лестнице, где пахло кошками и позавчерашним супом.

Он любил эту часть города. Мокрую, тихую, с черной стоячей водой в каналах — гладкой, как рояльный лак. Зимой Коломна вымирала рано. К шести — синие сумерки, к семи — ни души; только фонарь качается над мостиком да собственные шаги отскакивают от стен.

В тот февраль стояли морозы.

Все началось с телефона. Позвонила Марья Игнатьевна — та самая балерина — и голосом обиженного ребенка спросила, почему он вчера приходил и ничего не стал делать. «Я вчера был дома, Марья Игнатьевна. У себя». — «Как же, Левушка. Вы звонили. Сказали — от настройщика. Я не открыла, простите, старуха стала пуглива». В трубке щелкнуло. «А вот Зоя с четвертого — открыла. И теперь Зои нет».

Лев Осипович положил трубку и долго смотрел на свои руки.

Кто-то ходил по его адресам.

Кто-то звонил в двери — не в его, в чужие — и говорил два слова. И этого хватало. Потому что настройщика ждали. Настройщика впускали. Кто станет бояться человека, который пришел починить музыку?

Милиция сказала: не выдумывайте. Зоя, мол, к сестре уехала. А что дверь нараспашку и чайник на плите выкипел досуха — так мало ли.

Он не стал спорить. Он вообще редко спорил.

Но по вечерам теперь оглядывался.

Идешь по Декабристов — за спиной шаги. Остановишься — стынут. Пойдешь — идут. Раз он резко обернулся у аптеки и увидел: стоит человек. Обычный. Серое пальто, шапка надвинута. Стоит и разглядывает витрину, будто ему до зарезу нужен рыбий жир. А в стекле, в отражении, — глаза. И глаза эти смотрели не на витрину. На него.

Мороз крепчал.

В приемнике, который он таскал в саквояже, тихо пел Цой — Лев Осипович нового не жаловал, но это почему-то слушал:

«Город стреляет в ночь дробью огней,
Но ночь сильней, ее власть велика».

Он выключил. Ночь и вправду была сильнее.

Список на неделю лежал в кармане пальто, исписанный его же карандашом. Шесть адресов. Он помнил каждый. И вот в четверг, разворачивая бумажку под фонарем, он увидел седьмую строчку.

Ее он не писал.

Чужой почерк — крупный, детский, старательный, будто человек давно не держал карандаш. «Пряжки, 3, кв. 12. К девяти вечера». Улица Пряжки. Там, где раньше была больница, а теперь расселенка: черные окна, вода рядом. Он туда сроду не совался — у кого там рояль?

Ни у кого.

Домой Лев Осипович вернулся, запер дверь на оба оборота и сел у окна. Света не зажигал. Смотрел на двор-колодец, на единственный горящий фонарь, на снег, что падал ровно и безразлично.

В девять он не пошел на Пряжки. Разумеется, нет. Он же не дурак.

А в десять в дверь позвонили.

Он сидел не дыша. Звонок повторился — вежливо, коротко, как звонит человек, уверенный, что ему откроют. Потом навалилась тишина, от которой заложило уши. И в этой тишине, из-за двери его собственной квартиры, тихий голос произнес два слова.

Те самые.

«От настройщика».

Лев Осипович смотрел на дверь. На старый добротный замок. На цепочку, которую всю жизнь считал глупостью — кому он нужен, старик с камертоном.

За дверью терпеливо ждали. Там умели ждать. Там уже сколько раз стояли вот так, у чужого порога, и слушали, как по ту сторону не дышит перепуганный человек.

По приемнику, который он забыл выключить, снова, будто издеваясь, пел тот же голос:

«Тем, кто ложится спать —
Спокойного сна.
Спокойная ночь».

Цепочка. Надо накинуть цепочку. Всего два шага до двери.

Он встал.

И половица под ногой скрипнула — громко, на всю темную квартиру, на весь замерший дом.

За дверью, услышав скрип, удовлетворенно вздохнули.