Тот, кто будит колокола

Ерофей знал колокола по голосу, как пастух знает коров в стаде — не глядя, спиной.

Он их лил, чинил, подвешивал, настраивал полжизни. Ухо у него было такое, что регент местный, бывало, приходил проверять свой камертон. Каждый колокол на каргопольской звоннице Ерофей различал вслепую, из любого конца города, сквозь метель и сквозь сон.

Большой — благовестник — стелил гул низко, тяжело, до самой Онеги, и после него в воздухе долго дрожала медная нота, будто река отвечала. Средний пел чисто и сладко, праздничный голос. Три подзвонных — те звонкие, торопливые, как девчата на посиделках.

А был еще один. Маленький. Треснул он давным-давно, еще, говорят, при царе — уронили при подвеске, дали трещину через край. С тех пор он не пел, а дребезжал: глухо, надтреснуто, с противным жестяным призвуком, будто плюнули в него. Мертвый звук. В такой колокол не звонят. Его бы снять да перелить, руки не доходили.

Осень семьдесят девятого. Каргополь тонул в тумане — не в тумане даже, а в молоке, что натекало с реки каждую ночь и стояло по горло, глотая заборы, амбары, кресты. Сыро, глухо, свет фонарей — желтыми ватными шарами.

И вот в этом молоке начал звонить мертвый колокол.

Тихо. Всегда одинаково: два удара, пауза, еще один. Всегда глубокой ночью, ближе к рассвету. Всегда — когда с реки натягивало туман погуще.

Город поежился и решил: Гурий.

Был в давние годы звонарь Гурий — тихий, богомольный, оступился как-то по весне на льду да и ушел под воду у самой пристани, тела не нашли. И пошла легенда: в туманные ночи утопший Гурий поднимается на звонницу и бьет в свой любимый маленький колокол, зовет, мол, а до людей не докличется — оттого и звук такой, замогильный, надтреснутый.

Красиво. Бабки крестились, ребятня боялась, участковый посмеивался.

А Ерофей не спал.

Он лежал в темноте, слушал этот дребезг сквозь стену тумана и думал одну простую, упрямую мысль: мертвецы не разбираются в колоколах.

Потому что если бы Гурий — настоящий, живой когда-то звонарь, любивший свое дело, — вправду вернулся, он бы ни за что не взялся за этот колокол. Ни за что. Звонарь скорее руку себе отрубит, чем ударит в треснутый. Это как певцу нарочно пустить петуха. Как пианисту бить по расстроенной клавише. Мертвый колокол — это стыд, это фальшь, звонарь его обходит стороной.

В него звонил тот, кому все равно, как звучит. Кому важен не голос, а сам факт: ударили — услышали.

Сигнал.

Ерофей сел на кровати. Холодок под ребрами, мерзкий такой, тянущий.

Он стал слушать по-другому. Не как богомолец — как мастер. И приметил: колокол будит город не всякую ночь, а по определенным. Через две на третью. И всегда — под утро. И всегда — в туман.

Через две на третью.

Ерофей был мужик неграмотный по-книжному, но память имел цепкую, вещественную. Он вспомнил, что баржи по Онеге — те, что возили лес и всякий груз вниз, к устью, — ходили расписанием. И патруль речной, катерок с рыбнадзором, тоже ходил расписанием, и старый Ерофей его расписание знал, потому что рыбачил. Катерок проверял русло — через две ночи на третью. А в ту ночь, когда катер уже прошел и до утра не вернется, река делалась пустая, глухая, ничья.

Вот в такую ночь и будил кто-то мертвый колокол.

Два удара, пауза, один. «Чисто. Идите».

Ерофей ничего не сказал участковому. Что он скажет? Что колокол не тот? Засмеют. Он сделал по-своему, по-стариковски.

В следующую «пустую» ночь он не лег. Оделся потеплей, взял фонарь-жужжалку, взял свой слух — и загодя, еще до тумана, тихо забрался на звонницу и сел в углу, за большим благовестником, в тени, старый, терпеливый, как сыч.

Туман натек к трем. Река пропала. Мир пропал. Остались только сырость да медный холод колоколов над головой.

В начале пятого на лестнице заскрипело.

Поднимался человек. Не крадучись даже — уверенно, по-хозяйски, знающий тут каждую ступеньку. Ерофей вжался в тень. Человек прошел мимо, в двух шагах, и Ерофей узнал его сразу — и по фигуре, и по запаху сапог, кислой кожи да речной тины.

Фома. Церковный сторож. Тихий, богомольный, безответный Фома, что жил при храме, ключи носил, свечи гасил, — тот самый, кто первым и рассказывал про утопшего Гурия, кто крестился громче всех.

Фома подошел к маленькому колоколу — не к какому-нибудь, к треснутому, самому дальнему, самому неприметному, — привычно взялся за веревку и коротко, буднично дернул.

Два удара. Пауза. Один.

Мертвый жестяной дребезг пополз в туман, вниз, к невидимой реке.

И снизу, из молока, откуда-то от воды, глухо стукнуло весло. Тихо плеснуло. Кто-то там, внизу, ждал сигнала. И услышал.

— Отзвонился, Фома, — сказал Ерофей из темноты.

Сторож вскрикнул, шарахнулся, чуть не полетел с яруса. Фонарь Ерофея жужнул, лизнул желтым светом белое, перекошенное ужасом лицо.

Не про Гурия он думал в тот миг. Про живого думал. Про то, что попался.

Потом уже разобрались. Внизу, у пристани, ждала лодка — а в лодке два мужичка и завернутые в мешковину доски. Иконы. Старого письма, из окрестных заброшенных погостовых церквушек, откуда их таскали всю осень — тихо, по одной, чтоб не хватились. Фома был у них глазами и ушами на берегу: следил, когда пройдет речной патруль, и в «пустую» ночь давал знать, что путь свободен, груз можно везти вниз, к перекупщикам.

Сигналить костром — заметят. Фонарем — заметят. А колокол? Колокол в туманную ночь звонит и звонит, дело святое, кто разберет. Особенно если пустить слух про утопшего звонаря — тогда на звон и вовсе никто носа не высунет, только перекрестятся да одеяло на голову.

Все Фома рассчитал. Все, кроме одного.

Он взял не тот колокол.

Любой другой — большой, средний, звонкие подзвонные — и старый Ерофей, может, поверил бы в туман, в ветер, в шалого мальчишку, в самого Гурия, в конце концов. Но мертвый, треснутый колокол выдал живого с головой. Потому что мертвец, любивший свое дело, в него бы не ударил.

А живому — было все равно, как звучит.

Маленький колокол Ерофей после того так и не перелил. Оставил как есть, треснутым. Пусть висит. Иногда, говорят, старик поднимался к нему один, трогал ладонью холодную медь и слушал — не звук, звука не было, — а так, тишину.

Тишину, в которой один раз кто-то не тот разбудил не тот колокол. И тем самым все про себя рассказал.