Торт, или Как я в трамвае культурного человека из себя строил

Культурность, братцы мои, — штука дорогая. Я это на одном торте проверил. И на трех рублях с копейками.

А вышло вот как.

Купил я жене к именинам торт. Не какой-нибудь, а «Прагу». В коробке, перевязанной крест-накрест голубенькой ленточкой, — глядеть жалко, до того хорош. Три рубля двадцать. Несу его на ладони, вытянув руку вперед, будто официант в ресторане «Метрополь», и сам себе нравлюсь. Хожу с тортом по улице — и как бы уже человек другого сорта. Приличный.

Сел в трамвай. Шестой номер. Народу — сельди в бочке позавидуют.

Стою. Одной рукой держусь за поручень, в другой — торт. Оберегаю. Прижал коробку к груди, как дите, и еду.

И тут на остановке входит гражданка.

Женщина, значит, в годах. С сумками. В обеих руках по авоське, из одной лук зеленый торчит, из другой — что-то завернутое, не разглядел. И стоит она в проходе, качается вместе с вагоном, и на лице у ней написано полное такое утомление жизнью.

Ну, во мне сознательность и взыграла.

— Садитесь, — говорю, — гражданка. Прошу вас.

И привстал. То есть я и так стоял, но сделал этакое движение всем корпусом, приглашающее. Широкое. Чтоб все видели, какой я.

А место — вот оно, освободилось рядом, мужчина вышел. Я, значит, рукой на него показываю: пожалуйте. Гражданка засуетилась, заблагодарила, а сумки-то ей мешают, руки заняты — не сесть.

— Давайте, — говорю, — подержу.

Благородно так говорю. При всем вагоне.

А куда торт? Руки у меня, извиняюсь, тоже не казенные, всего две. И я — дурак, дурак старый — кладу коробку на сиденье. На секундочку. На одну малюсенькую секундочку, чтоб принять у гражданки авоськи.

Принял. Держу лук и сверток. Стою кавалером.

А гражданка меня благодарит, кивает и — садится.

Села.

Всем своим, я извиняюсь, основательным достоинством — прямо на «Прагу».

Хрустнуло тихонько. Мягко. Будто кто на снег наступил в валенке.

Я стою. В руках — чужой лук. Подо мной, то есть под гражданкой, — мой торт за три двадцать. И все на меня смотрят: какой, дескать, обходительный товарищ.

Сказать? А как скажешь. Я ж теперь при всем народе — благородный. Кавалер. Только рот раскрою про торт — и все, вся культурность псу под хвост. Скажут: из-за коробки старик даму согнал. Мещанин.

Нет уж.

Молчу. Улыбаюсь даже. Губами.

— Ох, — говорит гражданка, — и мягко у вас тут. Спасибо, добрый человек. Нынче такого и не сыщешь.

— Не стоит, — отвечаю, — благодарности. Сидите на здоровье.

На здоровье. На торте.

Едем. Держусь за поручень, в другой руке лук, под гражданкой «Прага». Тает потихоньку. Крем, я так соображаю, уже наружу пошел, потому как гражданка вдруг заерзала, привстала слегка, пощупала под собой рукой.

— Никак, — говорит, — сыровато…

— Это трамвай, — говорю. — Метут плохо. Санитарное состояние.

Наврал и сам покраснел.

Проехали три остановки. Гражданка засобиралась.

— Мне тут выходить. Дайте-ка сумочки, любезный.

Отдал я ей авоськи. И тут она встает.

И встает вместе с ней — оно.

Коробка. Бывшая. Прилипла к пальто сзади, голубенькая ленточка размоталась и висит, а из-под крышки — лепешка. Плоская. Коричневая. Была «Прага», стала, извиняюсь, географическая карта.

Вагон ахнул.

— Гражданка! — кричит кто-то. — У вас сзади торт!

Гражданка крутится, как кошка за хвостом, не поймет, где у ней торт и откуда он взялся. А публика вошла в азарт: каждый советует, каждый пальцем тычет, каждому радость.

А я стою. С пустыми теперь руками. И молчу.

Потому — как признаешься? Скажешь «мой» — засмеют: сам, дурак, под даму подложил. Не скажешь — так и уедет моя «Прага» на чужом пальто в неизвестном направлении, к чужому, может, чаю.

И вот тут во мне благородство и кончилось. Разом.

— Мой, — говорю тихо. — Торт-то. Мой.

Гражданка на меня посмотрела так, будто я этот торт у ней из кармана вынул.

— Ваш?! А чего ж молчал, идол? Я через ваш торт все пальто изгваздала! Новое, драповое!

— Так я ж, — лепечу, — из культурности…

— Из культурности он! Люди добрые, глядите: подложил кондитерское изделие под живого человека — и любуется!

И пошло. Весь вагон, который минуту назад мной, можно сказать, любовался, теперь глядел, как на карманника. Тот самый гражданин, что кричал про торт, говорит соседу вполголоса, но так, чтоб я слышал:

— Подсунул старушке пирожное и молчком. Совести нет у человека.

Старушке. Это она-то старушка. А как садиться на мое, законное, за три двадцать, — так дама и «любезный».

Сошел я на следующей. С географической этой картой в руках да с ясным таким пониманием, что культурность нынче не всякому по карману.

Дома жена коробку развязала, глянула.

— Это что?

— Торт, — говорю. — «Прага». Три двадцать.

— А чего он плоский?

— А это, Маня, — говорю, — новая мода. Пражский. Тонкий. Их там, в Праге, все такие едят. Для фигуры.

Поверила.

Так что культурность, братцы мои, — штука дорогая. Три рубля двадцать копеек. Да еще жене потом неделю про пражскую моду врал. А торт, между нами, и плоский был ничего. Сладкий.

Только жестковатый малость. Сидели ж на нем.