Точка обзора

Глаза сдают первыми. Всегда к вечеру.

Андрей знал это на ощупь: двенадцать часов чужого маршрута — и под веками будто песок. Роговица горит. Моргать хочется через раз, а нельзя — клиент платит за картинку без рывков.

Работа называлась красиво: «проводник обзора». В приложении иконка — зрачок и слоган «Одолжи вид». По-человечески проще. Ты чьи-то глаза. Надеваешь линзы с камерой, вставляешь бусину в ухо, и человек, которого ты в глаза (ха) ни разу не видел, смотрит твоими. Лежачие. Слепнущие. Те, кому за границу нельзя, а на море хочется. Ревнивые жены, которым надо проверить, куда муж свернул после работы. Всякие бывали.

Платили по минутам. Андрей набирал часов по десять — спина, шея, резь в глазах, зато никакого начальника над душой. Ходишь себе. Смотришь. За тебя думают другие.

Абонент под номером, который в системе значился как «V-0417», появился в марте.

Заказ пришел ровно в четыре. Голос в ухе — мужской, тихий, с той шершавостью, какая бывает у людей, которые давно молчат.

— Сквер у водонапорной башни. Знаете?

Андрей знал. Через две остановки.

— Третья скамейка от фонтана. Не спешите.

Он дошел. Сел. Точнее — постоял рядом, потому что абонент сказал: «Постойте пока. Я посмотрю».

И все. Час стоял человек посреди сквера, ничего не делая, а невидимый кто-то смотрел его глазами на облезлую скамейку, на голубей, на старую липу, у которой одна половина уже распустилась, а вторая — еще голая, как будто дерево не могло договориться само с собой.

— Левее чуть, — сказал голос. — Да. Вот так.

В кадре — фонтан без воды, забитый прошлогодними листьями. Скамейка. Липа.

— Спасибо. На сегодня все.

Заказ закрылся. Двести сорок рублей упали на счет.

На следующий день — то же самое. И через день. Шестнадцать ноль-ноль, сквер, третья скамейка. Абонент почти не говорил. Иногда просил постоять подольше, если голуби садились близко. Один раз попросил поднять взгляд — просто на небо, минут на пять. Андрей стоял, задрав голову, как дурак, и смотрел в чужое, в общем-то, небо.

Любопытство — штука вредная. Андрей терпел месяца два.

Потом не выдержал.

— А чего именно здесь? — спросил он однажды, глядя на ту же скамейку. — Место, вроде, так себе. Простите, если лезу.

Пауза. Долгая. Он уже решил, что абонент отключился.

— Я тут сорок один год назад сделал предложение, — сказал голос. — Вон на той. Третьей. Тогда фонтан работал.

— А сейчас чего сами не придете? Тут же рядом, наверное.

В ухе что-то дернулось — не то смешок, не то вдох.

— Я после инсульта, молодой человек. Второй год лежу. До окна и то не всегда докатываюсь. А тут, — он помолчал, — тут Вера. Ну, была. В феврале не стало. Мы каждый апрель сюда ходили, пока она могла. Смотреть, как липа думает.

Андрей не нашелся, что сказать. Стоял, смотрел на дерево, у которого одна половина зеленая, вторая голая.

— Вы стойте, стойте, — сказал Семен Петрович (в тот день он назвался). — Мне важно, что оно настоящее. Живое. Понимаете? Кино я могу и по записи. А тут — прямо сейчас. Голубь сел — значит, сел прямо сейчас. Значит, все еще есть.

Андрей понимал. Не совсем, но плечом, спиной — понимал.

Они так и ходили до июня.

Липа договорилась-таки сама с собой, распустилась целиком, потом отцвела, засыпала скамейку липким цветом. Фонтан к маю починили — теперь он плевался кривой струей, и Семен Петрович каждый раз тихо радовался, будто это лично для него. Голуби обнаглели. Один повадился ходить у самых ботинок, и абонент прозвал его Начальником.

Потом заказы кончились.

Просто в один четверг в шестнадцать ноль-ноль ничего не пришло. И в пятницу. И на выходных.

Андрей набрал других клиентов — надо было платить за квартиру, — но что-то мешало. Крючок под ребрами.

В следующий вторник он поехал в сквер сам. Без заказа. Без линз даже — просто своими.

Третья скамейка от фонтана. Липа. Начальник ходит у ботинок, косит глазом: где, мол, тот, кто крошки давал.

Андрей сел. Впервые за все месяцы — сел, а не постоял рядом.

Скамейка была теплая от солнца.

Вечером пришло сообщение — не заказ, обычное, в приложении. Аккаунт V-0417, от имени какой-то Ольги.

«Здравствуйте. Я дочь Семена Петровича. Папа ушел десятого. Он в последние недели каждый день ждал четырех часов — говорил, у него встреча. Врачи не понимали. Я теперь понимаю. Спасибо, что были его глазами. Он умер, зная, что липа стоит».

Ниже — перевод. Чаевые, каких Андрей отродясь не видел. За все несмотренные дни вперед, что ли.

Он долго сидел на скамейке. Кофе из ближайшего ларька остыл. Впрочем, он и горячим был дрянной.

Странная это работа — быть чужими глазами. Смотришь, смотришь за других, а свои будто и не включаешь. Экономишь. На потом.

Теперь он приходит сюда сам. По вторникам, в четыре. Садится на третью. Кормит Начальника — тот совсем оборзел, залезает на колено.

Линзы не надевает. Никому не транслирует.

Просто смотрит, как липа думает. Своими.

Потому что кто-то же должен видеть, что все еще есть.