Телемедицина, или Как я доктору через телефон язык показывал

Заболело у меня, братцы, в боку. Не то чтобы сильно — а так, ноет и ноет, будто кто внутри пальцем тычет: тут я, дедушка, тут.

Пошел бы я в поликлинику, как человек. Отсидел бы очередь, поругался бы с бабками у кабинета, посмотрел бы на плакат про вред табака — глядишь, и полегчало бы само собой, от одной обстановки. Так ведь нет. Дочь.

«Папа, — говорит, — какая поликлиника, ты что. Ноги свои пожалей. Теперь доктор сам к тебе придет. Через экран».

Через экран. Ишь ты.

Поставила она мне на планшет картинку — синенькую, с крестиком, — потыкала пальцем, записала на четырнадцать ноль-ноль к какому-то терапевту и уехала. А я остался. Один на один с этим стеклом, в котором, как выяснилось, тоже живет целая контора, только бесплатная.

Я, надо сказать, к делу отнесся серьезно. Не абы как. Побрился. Рубаху надел белую, ту, что на праздники, — не идти же к доктору, хоть бы и через провод, в майке-алкоголичке. Причесался даже, хотя чего там причесывать, три волосины. Но порядок есть порядок. Человек, когда его смотрят, должен выглядеть человеком.

Сел. Жду.

В четырнадцать ноль три планшет запиликал, дернулся, и в стекле — доктор. Молоденький, в очочках, за спиной шкафчик белый. Смотрит на меня и губами шевелит. А звука нет.

— Але! — кричу. — Доктор! Не слышу вас, милый!

Он шевелит. Я кричу. Он мне рукой машет куда-то вбок, будто муху отгоняет, а я не пойму, куда махать-то в ответ. Тыкал я в это стекло, тыкал — то картинка боком ляжет, то весь экран синим станет, то вдруг я сам себя увидел, снизу, с подбородка. И, братцы, доложу вам: подбородков у меня оказалось три. Откуда? Всю жизнь один был.

Ну, думаю. Пропал.

Побежал за соседом. Зубов у нас в четырнадцатой — он в этих делах бог. Внуку своему что-то там настраивает, весь подъезд к нему ходит. Прибежал, запыхавшись, в тапках. Зубов пришел, глянул через плечо, хмыкнул этак снисходительно — терпеть не могу, когда хмыкают, — и пальцем одним, одним пальцем, тык. И — голос!

— …слышите меня теперь? — говорит доктор устало. — Дедушка, я вас двенадцать минут вызываю.

— Слышу, милый, слышу! — обрадовался я, как дитя. — Ты извиняй, это не я, это техника.

Зубов ушел, важный. А я к доктору.

— На что жалуетесь?

И тут, братцы, меня прорвало. Я ж к нему со всей душой. Я ему и про бок, и про то, как ночью встаю, и про давление, и про то, что зять непутевый, и про войну еще зацепил, деда своего вспомнил, и про то, какая раньше медицина была — придет врач с саквояжиком, руку подержит, и уже легче. Говорю, говорю. Рубаху расстегнул, бок ему показываю: вот, доктор, тут. Пузо к стеклу поднес — рассмотри, родной, не стесняйся.

Потом он что-то спросил, а я не расслышал и на всякий случай язык ему показал. Широко. С «а-а-а». Пусть видит: я не таюсь, я весь тут.

Минут десять я так изливался. Или пятнадцать. Душу наизнанку — как перед батюшкой, ей-богу. И до того мне хорошо стало, что вот, думаю, слушают старика. Внимательно слушают, не перебивают.

Слишком, надо сказать, не перебивают.

Поднимаю глаза — а доктор-то мой не шевелится. Застыл. Рот полуоткрыт, очочки блестят, рука так и повисла с ручкой. Стоит в стекле, как чучело в музее.

— Доктор? — говорю. — Ты живой?

Молчит.

Я туда, я сюда, я по стеклу — а внизу буковки красненькие: «Соединение потеряно». И время: «Связь прервана 14:19».

А на часах у меня — половина третьего.

Выходит, братцы, я одиннадцать минут перед пустым стеклом душу выкладывал. Язык показывал. Пузо демонстрировал. Про зятя рассказывал. А доктор мой давно отвалился — там, у себя, в другом конце города, — и следующего дедушку небось уже слушает.

Перезвонить нельзя. Планшет пишет: прием окончен, запишитесь заново. А заново — только через четыре дня. У них там, вишь, тоже очередь. Электронная. Ничем от нашей, живой, не лучше — та же морока, только сидеть удобнее.

Сижу я в белой своей рубахе, побритый, при трех подбородках, и думаю одну думу.

Бок-то и вправду прошел. За всей этой суетой я про него и забыл начисто — не до бока было. А вот сердце теперь колотится так, что впору новую запись брать. Уже к кардиологу.

Пришел, называется, здоровый. Ухожу больной. И главное — сам, своими руками, себе эту болезнь через стекло и накричал.