Телеграмма, или Как я на одном словечке весь харьковский десант к себе выписал
Бережливость — добродетель, спору нет. Но есть у нее младший братец, непутевый и вертлявый, — скупость. И вот этот самый братец меня прошлой осенью и подвел. Под самый корень.
А началось с ремонта.
Комнатенку свою — одно окно, печка да диван с провалом посередине — я вздумал побелить. Потолок закоптел, по углам сырость пошла узором, и жить в этом сделалось вроде как неловко. Нанял я маляра, Степана, развел он мне в комнате такую Венецию, что ходить приходилось по дощечкам, и я уже предвкушал чистоту и новую жизнь.
И тут — телеграмма.
Сестра. Клавдия. Из Харькова. «Выезжаем именинам всей семьей погостить недельку целуем». Всей семьей — это, значит, она, муж ее Пантелеймон (мужчина весом в пуда четыре, не меньше) и трое детей, из которых младший кусается. И вся эта орда — в мою Венецию, где одна кровать и диван с провалом.
Надо телеграфировать. Срочно. Чтоб не ехали.
Сел я и сочинил, как человек:
«Приезжать никак нельзя у меня ремонт комната разрыта жить негде приезжайте лучше осенью когда все просохнет крепко целую вас всех Николай».
Перечел. Красиво. Душевно. Понесся на телеграф.
А за окошком сидит Фома Фомич — личность, доложу я вам, увлеченная. Телеграфист старой выучки, из тех, что всю жизнь мечтали сказать многое немногими словами и в этой мечте отчасти даже свихнулись. Взял он мой листок, поднес к носу, пожевал губами и говорит с укоризной:
— Это что ж вы, батенька, роман прислали? Тут слов — считать замучаешься.
— А сколько?
— Двадцать два. По пяти копеек, да срочная вдвое — рупь десять. На эти деньги вы, извините, могли бы телятины купить.
Телятину я люблю. В груди у меня при слове «рупь десять» что-то дернулось, как карась в ведре.
— А нельзя ли, — говорю, — подешевле?
Фома Фомич аж засветился. Пододвинул карандаш, облизнул.
— Телеграмма, сударь, не письмо. В ней жиру быть не должно. Одни кости. Смотрите. «Крепко целую вас всех» — это что? Это сантименты. Вычеркиваем. Поцелуете при встрече.
— Вычеркивайте, — говорю, и мне даже весело стало.
— «Когда все просохнет» — долой. И так поймут, что мокро.
— Долой!
— «У меня» — а у кого ж еще? Не у соседа же ремонт. Вон.
Пошло у нас с ним дело споро. Азарт, я вам скажу, хуже карт. Он черкает — я радуюсь. Он мурлычет — я кошелек в кармане глажу. «Комната разрыта» — убрали, грубо. «Лучше» — лишнее слово, мещанское. Каждое вычеркнутое слово — пятачок, а пятачок к пятачку — глядишь, и на ту телятину набежало.
Остался у нас на бумажке цыплячий скелетик:
«Приезжать нельзя ремонт жить негде приезжайте осенью Николай».
— Девять слов, — говорю, нежно.
— Восемь будет, — отрезал Фома Фомич и занес карандаш, как доктор ланцет. — «Приезжать нельзя» и «приезжайте осенью» — это, сударь, масло масляное. Два раза про приезд. Экономьте! Выкинем «приезжать нельзя», оставим смысл: «ремонт жить негде приезжайте осенью». Все ясно как день!
И вычеркнул.
Вот тут бы мне, дураку, встать да уйти. Но пятачок сверкнул — и я кивнул. Семь слов. Тридцать пять копеек срочной. Победа.
Ушел я с телеграфа гоголем. Шел и подсчитывал сбереженное, и жизнь казалась устроенной разумно и дешево.
А телеграмма тем временем летела в Харьков. И пришла она к Клавдии вот в каком виде:
«Ремонт жить негде приезжайте осенью Николай».
Понимаете, что вышло? «Приезжать нельзя» — то, ради чего все писалось, — лежало зачеркнутое на телеграфе, в корзинке у Фомы Фомича. А до Харькова долетело: у Николая ремонт, Николаю жить негде — так приезжайте же, выручайте, заберите несчастного!
Клавдия — душа жалостливая. Прочла, всплакнула. «Братик один, в разоре, в сырости, бедный, спит небось на досках». И собрала семью не осенью, а первым же поездом. Чего тянуть, когда родная кровь погибает.
Прибыли они в четверг. В семь утра. Я еще спал на том самом диване с провалом.
Стук. Открываю — а на пороге Харьков. Весь. Клавдия с мокрыми от нежности глазами, Пантелеймон в четыре пуда с баулом, трое детей и — самовар. Зачем-то везли самовар.
— Коленька! — зарыдала сестра, кидаясь мне на шею. — Мы примчались! Не бросим!
Младший тут же меня укусил. За палец. В знак родственной любви.
Жили они у меня девять дней. По свежей, едва просохшей побелке Пантелеймон первым же вечером провел спиной великолепную серую дорожку — обнял печку, задремав. Дети отыскали ведро со Степановой известкой. Самовар прожег диван в том единственном месте, где провала еще не было.
Белил я потом комнату сызнова. В пятый, кажется, раз за месяц.
И вот сижу я теперь и считаю — как учил Фома Фомич, по-телеграфному, без лишнего жиру.
Четыре слова я сберег. Двадцать копеек.
А вычеркнутое словечко «нельзя» обошлось мне в семь гостей, девять дней, две банки извести, один прожженный диван и укушенный палец.
Бережливость, братцы, — добродетель. Только с ней, как с примусом: качнул разок лишку — и сам не рад, что затеял.
Paste this code into your website HTML to embed this content.