Телефон общего пользования, или Как я сделался культурным

Нам, братцы мои, в квартиру телефон поставили. Общий, на все девять комнат. Прибили его в коридоре на стенку, промежду кухни и уборной, — самое, прямо скажем, культурное место. И повесили над ним записочку: «Разговаривать не более трех минут, соблюдая сознательность».

Вот тут-то у нас сознательность и кончилась. Совсем. Как отрезало.

Потому — раньше жили тихо. Ну, поругаемся из-за примуса, ну, кто-то кому-то в суп плюнет по-соседски — и разошлись. А тут аппарат. Черный такой, с трубкой, и звонит, стервец, среди ночи, будто ему больше всех надо.

Первую неделю к нему никто и подойти не смел. Стоим кругом, смотрим на него, как на икону. А он молчит.

Потом освоились.

Освоился первым делом гражданин Птицын из шестой комнаты. Личность, я вам скажу, вредная до чрезвычайности. Служит он где-то по снабжению, и оттого об себе понимает так высоко, что дальше уж и некуда — только в потолок упереться. И вот повадился этот Птицын звонить. Да не просто звонить, а с чувством. Станет к аппарату боком, ножку отставит, руку в карман — и пошел:

— Але! Барышня! Соедините меня, будьте любезны, с товарищем Голубковым... Что? Занято? А вы понимаете, гражданочка, с кем говорите? Я, может, лицо ответственное.

А какое он лицо ответственное — одна видимость да галстук в горошек. Но соседи млеют. Стоят в коридоре, слушают, как он культурно выражается, и на меня, дескать, смотрят с осуждением: а ты, мол, Василь Палыч, чего? Ты вот так умеешь?

А я и не умею. Чего греха таить.

Мне, знаете, телефон этот прямо поперек жизни встал. Идешь, бывало, утром в уборную по естественной надобности — а там Птицын у аппарата, ножку отставил, романы разводит с какой-то Клавдией. И стоишь. И ждешь. И надобность твоя, извиняюсь, при тебе.

Одним словом, задумал я культурности достичь.

Купил, знаете, книжечку. «Правила хорошего тона и обхождения при телефонном разговоре». Три копейки на базаре, у слепого. Читаю вечерами под одеялом, чтоб жена не видала, а то она у меня насчет трат строгая — сразу заводит про то, что я на книжки деньги пускаю, а у нее чулок один целый на всю ногу.

Вычитал я там много полезного. Что, дескать, надо говорить в трубку ласково. Что нельзя кричать, как оглашенный. Что первым делом надо представиться и осведомиться об здоровье. И главное — не более трех минут, соблюдая, значит, ту самую сознательность.

Ну, думаю, теперь-то я Птицына переплюну. Теперь я культурный сделаюсь — загляденье.

А тут как раз случай.

Звонит, стало быть, аппарат. Днем, в воскресенье. Весь коридор полон — кто с тазом, кто с кастрюлей, — все стоят, ждут, кто подойдет. А я вперед протискиваюсь. Я, говорю, подойду. Я умею.

Снял трубку. Откашлялся. И — по книжечке, значит, ласково так, с придыханием:

— Але-с. Здравствуйте. Как ваше драгоценное здоровье? С кем, извиняюсь, имею честь?

Молчание.

Потом в трубке хрипит незнакомый мужской бас:

— Чего?

Я опять, еще ласковей:

— Осведомляюсь, говорю, об вашем самочувствии. И желаю знать, кого вам угодно.

Бас в трубке помолчал, подышал и говорит с расстановкой:

— Ты, друг, пьяный, что ли?

Тут я слегка осел. Но держусь. Тон, думаю, главное — держать тон. Культура — она в тоне вся.

— Никак нет, — говорю, — я трезвый и культурный. А вам, между прочим, гражданин, тоже не мешало бы обхождению поучиться. Тут вам не пивная.

А он мне:

— Позови Птицына.

Птицына! Вот те и на. Значит, ему, черту, звонят. Опять он.

И так мне обидно сделалось, братцы, — прямо в грудях защемило, будто кошка там лапой скребет. Стою я с трубкой, весь культурный, книжечку три копейки читал, а спрашивают все равно Птицына.

И я тогда — не помню уж, как оно вышло, — я в трубку и рявкни:

— Нету! Помер ваш Птицын! Вчерась похоронили!

И трубку — бряк на рычаг.

Тишина.

Весь коридор на меня смотрит. Кто с тазом, кто с кастрюлей. И Птицын из шестой комнаты — тоже смотрит. Живой. Стоит в дверях, в подтяжках, и морда у него делается такая... ну, будто он лимон целиком проглотил, а выплюнуть неловко.

— Кто, — говорит, — помер? Я помер?

— Ну не я же, — отвечаю. А сам чувствую, как под ребрами холодок ползет нехороший, мерзкий такой.

Птицын — к аппарату. Крутит. Звонит своему басу обратно, объясняется. И я слышу, как он там про меня докладывает: хулиган, дескать, псих ненормальный, культуру не соблюдает, покойников из живых людей делает без разрешения.

А я стою.

Стою и думаю: вот тебе и хороший тон. Вот тебе и три копейки.

Короче говоря, вышло собрание жильцов. Стихийное, прямо у аппарата. И постановили: телефоном мне, Василь Палычу, пользоваться впредь воспрещается. Как личности, не соблюдающей и подрывающей.

А Птицыну — можно. Ему все можно. Он лицо ответственное, в горошек.

Вот и вся, братцы, культура. Книжечку я, между прочим, обратно слепому снес. А он не берет. Читаная, говорит.

Так и живу теперь. Телефон звонит — а я мимо иду, в уборную, по естественной надобности. Хоть тут, слава богу, очереди нету. Пока.