Тбилисское вино на двоих

В Тбилиси дождь пахнет камнем и вином.

Я это заметила сразу, как вышла из такси на улице Галактиона Табидзе, в квартале Сололаки, где балконы висят над мостовой такие резные и покосившиеся, будто дома устали стоять прямо и решили немного опереться друг на друга.

Приехала на дегустацию. Работаю сомелье в Питере, редкая профессия для женщины, которую все считают тихой. Три дня семинаров про саперави и ркацители, потом свободный вечер — и вот я иду по Сололаки, а дождь идет вместе со мной, и в подворотнях горят фонари цвета старого меда.

Бар назывался «Гвино» — просто «Вино» по-грузински. Крошечный. Каменные своды, свечи в бутылках, оплывших воском в несколько слоев, как годовые кольца. Пахло, как я и думала: камнем и вином.

Он сидел один за столом в углу.

Перед ним стояла открытая бутылка без этикетки — домашнее, квеври, глиняное. Он посмотрел на меня, потом на бутылку, потом снова на меня, и сделал жест: садись, мол. Не наглый. Уставший.

Я села. Не знаю почему.

Нет, знаю. Из-за того, как он держал бокал — за самую ножку, двумя пальцами, как держат только люди, которые вино не пьют, а слушают.

— Оранж, — сказал он, наливая мне, не спрашивая. — Восемь месяцев на мезге. Друг делает, под Сигнахи. Попробуй.

Я попробовала. И это было хорошо — терпко, с горчинкой айвы и чем-то дымным на самом дне.

— Танин как наждак, но честный, — сказала я.

Он поднял бровь. Впервые за вечер в его лице что-то ожило.

— Ты разбираешься.

— Это моя работа.

Так и пошло.

Мы говорили о вине, но вино — это ведь всегда о чем-то другом. Он рассказывал про свою жизнь между строк, как рассказывают незнакомцам — честнее, чем близким. Что живет на два города. Что жена в Питере, а он мотается по Кавказу, вроде как по работе, а вроде и нет. Что разлюбил ее — вот так просто сказал, без надрыва, разливая по второму бокалу: «Я ее разлюбил. Не за что-то. Просто однажды проснулся и понял, что смотрю на нее, как на мебель. Хорошую, дорогую мебель, которую жалко выбросить».

Мне бы возмутиться. Я же тоже женщина, и где-то есть эта жена, которую сравнили с комодом.

А я слушала как завороженная.

Потому что он говорил красиво и страшно, и потому что свеча оплывала, и потому что его пальцы на ножке бокала были в двадцати сантиметрах от моих, и весь Тбилиси за окном шумел дождем и как будто нас не касался.

— А она? — спросила я. — Знает?

— Нет. — Он отпил. — Она думает, у нас все хорошо. Она вообще… доверчивая. Верит людям на слово. Однажды я сказал, что задержусь на работе, а сам уехал сюда на неделю — и она мне варенье передала с проводницей. Айвовое. Стояло у меня в номере, я на него смотрел и ненавидел себя.

В груди у меня стало холодно и тесно.

Айвовое варенье.

Нет. Совпадение. Мало ли кто варит айвовое варенье. Полстраны варит.

— Как ее зовут? — спросила я. Голос у меня сел.

Он не заметил.

— Марина, — сказал он. И добавил, глядя в бокал, с той нежностью, с какой говорят о том, что уже похоронили: — Мариночка. Сестра у нее еще, младшая, вино нюхает по всей стране. Марина ей завидует, между нами. Говорит — вот Аня живет, а я так и просидела всю жизнь дома.

Аня.

Это я — Аня.

Свеча качнулась. Или это качнулась комната. Я держала бокал очень крепко, за самую ножку, двумя пальцами, чтобы не расплескать — и чтобы он не увидел, как трясется рука.

Марина. Моя сестра. Тихая, домашняя, доверчивая Марина, которая передавала мужу варенье с проводницей, пока он тут, в каменном подвале Сололаки, разливал восьмимесячный оранж чужой женщине и говорил, что смотрит на нее, как на мебель.

На меня.

Я сидела напротив мужа своей сестры и слушала, как он рассказывает мне историю их развода — которого еще не было, — и с ужасом понимала, что за весь вечер он ни разу не назвал своего имени, а я — своего. Что мы друг для друга были никем. Двое у свечи.

— Ты странная стала, — сказал он. — Побледнела. Вино тяжелое? Давай воды закажу.

— Как тебя зовут? — перебила я.

Он улыбнулся. И у меня все оборвалось, потому что я уже знала эту улыбку — видела ее на фотографиях в Маринином телефоне, в рамке на серванте у мамы, на нашем прошлом Новом годе, где он резал мандарины и травил анекдоты.

— Гоша, — сказал он. — Георгий. А тебя?

И вот тут я поняла, что если назову имя — все кончится. Он поймет. Свеча погаснет. Сололаки перестанет пахнуть вином и станет пахнуть просто мокрым камнем, холодным, чужим. И этот вечер, единственный за годы вечер, когда я чувствовала себя не тихой Аней, а женщиной, ради которой мужчина готов сравнить жену с мебелью, — этот вечер лопнет, как пузырь на луже.

Я молчала.

Он ждал.

Дождь за окном шел ровно, без надрыва, как он говорил о нелюбви. Где-то наверху, на резном покосившемся балконе, мяукнула кошка — тонко, обиженно, будто и ее кто-то не поцеловал сегодня.

— Не важно, — сказала я наконец. — Считай, что мы не встречались.

Я встала. Он поймал мое запястье — не грубо, а как ловят падающий бокал.

— Мы еще увидимся? — спросил он.

И вот что самое страшное. Я знала, что увидимся. На следующий Новый год, у мамы, за столом с мандаринами, где он будет резать их и травить анекдоты, а Марина — смеяться и подкладывать ему салат, а я — сидеть напротив, знать все и молчать, чувствуя его взгляд поверх оливье.

— Обязательно, — сказала я. — Ты даже не представляешь, как скоро.

И вышла в тбилисский дождь, который пахнет камнем и вином, и в котором так легко раствориться и сделать вид, что тебя тут никогда и не было.