Тариф «Пропустить»

Триста сорок девять рублей в месяц. Столько стоило не быть.

Геннадий Тимофеевич узнал про это от сменщика. Вовка, молодой, уши заткнуты наушниками круглые сутки, показал ему иконку на телефоне — синий кружок с половинкой луны внутри. «Тариф „Пропустить", дядь Ген. Скучно — жмешь. Проснулся — уже утро». И заржал, будто сказал что-то смешное.

Геннадий отмахнулся.

Он сторожил склад сантехники на выезде из Челябинска — там, где город уже выдохся, а поля еще не начались; только ангары, шлагбаум да будка с чайником, у которого отпаялась ручка, и Гена держал крышку тряпкой. Двенадцать через двенадцать. Ночью — гул трассы, лай собак с дальнего участка, изредка фары мазнут по стене и уйдут. Раньше он это, если честно, даже любил. Радио. Кроссворд, разложенный на коленях. Бутерброд с колбасой, которую жена нарезала тонко-тонко, потому что толсто — это по-мужицки и вредно.

Потом Валя умерла. И любить стало нечего.

Скачал он в марте. Первый раз — от отчаяния, не от скуки. Была та особая ночная тоска, когда каждая минута идет как груженая фура в горку, и ты слышишь, как она идет. Он открыл приложение. «Выберите интервал». Ткнул наугад — четыре часа. Экран показал предупреждение мелким серым шрифтом, которое никто не читает, и Гена не прочитал. Нажал «Пропустить».

Темнота.

Не сон — во сне что-то есть, шевеление, обрывки. Тут не было ничего. Просто он сидел на стуле, а потом уже стоял у окна, и за окном серело, и в чайнике остыла вода, и четыре часа своей единственной жизни он не прожил, а перешагнул, как лужу. В груди было пусто и легко. Будто кто-то вынес мебель.

Вот тогда он и подсел.

Скучные смены — прыг. Воскресенья, когда некуда идти, — прыг. Очередь в поликлинике; вечер, когда по телевизору опять орут; час перед будильником, самый гадкий. Сорок часов в месяц по тарифу, и он выбирал их все, до последней минуты, как выбирают продукты по акции — жадно и немного стыдясь.

Жизнь стала короче и переносимее. Как будто ее проредили.

Вовка как-то заметил, глянул искоса: «Дядь Ген, ты только по мелочи. Есть мужики, которые год пропустили. Кредит, развод, все это — щелк, и мимо. А потом вылезают, а жизни-то и нет. Одни счета остались». Гена кивнул. Про себя подумал: у него жизни и так нет. Пропускай не пропускай.

В приложении был раздел «Условия пробуждения». Гена его настроил еще в марте, дрожащими пальцами, в очках, сползающих на нос. Что должно его разбудить, если он в пропуске? Датчик на шлагбауме — да. Пожарная сирена — да. Будильник в семь — да. И все. Больше в его жизни не было ничего, что стоило бы прерывать темноту. Так он тогда решил.

Сын в список не попал.

Андрей не звонил два года. Ушел после похорон, хлопнул дверью — какой-то давний счет между ними, уже и не вспомнить, с чего началось; что-то про то, что Гена мало был рядом, все на смене да на смене, и Валю проглядел, и его, Андрея, проглядел. Может, и правда. Гена не спорил. Спорить он не умел, умел молчать и держать крышку чайника тряпкой.

Четырнадцатого мая, в ночь, было особенно тухло. Дождь, мелкий и бесконечный, шуршал по крыше ангара. Гена посмотрел на часы — половина первого. До семи — целая вечность сырости и лампы дневного света, которая помаргивала и жужжала, как муха в банке. Он открыл синий кружок. «Пропустить до 07:00?» Да.

Темнота.

Серое утро. Чайник холодный. Все как обычно.

Он потянулся, хрустнул спиной — и тут увидел на экране телефона строчку. Пропущенный. 04:12. Андрей.

Голосовое. Одно.

Гена долго не решался. Стоял, держал телефон обеими руками, будто тот мог выскользнуть и разбиться, и с ним разобьется еще что-то. Потом нажал.

Шорох. Дыхание. Голос сына — низкий, взрослый совсем, и пьяноватый, размякший: «Пап... Пап, ты не спишь? Тут такое... Я, короче... — пауза, долгая, в ней машина проехала где-то у Андрея под окном. — Ладно. Спишь. Позвони, если что. Внучка у тебя. Полторы недели как. Соня. — И еще пауза, и почти шепотом: — Я думал, ты возьмешь трубку».

Гудки.

Гена стоял. За окном моросило и моросило, ровно, без злобы, просто такая была погода. Он набрал сына сразу же, в семь ноль две. Длинные гудки — раз, два, семь. Потом сонное, уже трезвое, уже застегнутое на все пуговицы: «Да, пап». И все. Момент, который был ночью, — размяк, растекся и высох. Днем такое не говорят. Днем говорят «нормально, а у тебя как» и «ну давай, дела».

Они поговорили минуты три. Соня, три двести, назвали в честь Валиной мамы. Приедут летом, если получится. Все вежливо. Все насмерть вежливо.

Гена положил трубку и сел на свой сторожевой стул.

Он открыл приложение — просто чтобы отписаться, отменить, стереть эту синюю луну навсегда. Палец завис над кнопкой. А в разделе «Условия пробуждения» так и горели три пункта: шлагбаум, сирена, будильник. Три вещи, ради которых стоило вынырнуть из темноты. Он сам их выбрал. Он сам, своей рукой, в марте, решил, что в его жизни больше нет ничего, что нельзя пропустить.

Сервис не соврал. Он честно оберегал его покой. Именно тот покой, о котором Гена просил.

Он не стал отписываться.

Он просто вычеркнул все пропуски на месяц вперед — все сорок часов. И в ту ночь, и в следующую, и во все, что были после, он сидел на складе сантехники живой, целиком, от минуты до минуты, с телефоном на коленях экраном вверх. Скучно было — жуть. Лампа жужжала. Крышка на чайнике не держалась.

Он ждал. Вдруг еще раз позвонит. В четыре двенадцать или когда угодно.

Теперь-то он не спал.