Талончик, или Как я железному ящику поверил больше, чем живому человеку

В поликлинике нашей завелся прогресс.

Раньше как было. Приходишь, спрашиваешь «кто крайний?», тебе кивают на бабку в синем берете — и ты за той бабкой, как привязанный, хоть на луну. Все по-людски, по-родственному. А тут у самого входа поставили железный ящик с зеленым экраном, и над ящиком бумажка: «Возьмите талон электронной очереди».

Я, братцы мои, как это увидал — так и загордился. Думаю: вот оно. Дожили. Теперь не надо перед бабкой унижаться, «кто крайний» выспрашивать, теперь тебе машина сама скажет, кто ты есть и когда твой черед. По науке.

Ткнул я в экран пальцем. Экран пискнул, подумал и выплюнул мне бумажку. А на бумажке — «Е-137». И буква, и цифра. Солидно.

Сел я на скамейку, талон держу двумя пальцами, как медаль. А напротив — их благородие. Живая очередь. Сидят бабушки, платочки, кошелки, и между собой шепчутся: «Вы за кем? — Я за Клавдией Петровной, а Клавдия Петровна за мужчиной в кепке, а мужчина вышел, но обещался быть».

Смех, да и только.

Тут одна ко мне поворачивается — беретик синий, глаза добрые — и спрашивает:

— А вы, гражданин, крайний будете?

— Нет, — говорю, и не без важности. — Я, бабуся, по талону. По электронному. У меня, извиняюсь, номер. А вы тут по старинке, наугад сидите, кто кого пережмет.

Бабка поглядела на меня. Ничего не сказала. Только губы поджала и отвернулась к своей Клавдии Петровне. Ну и пускай, думаю. Темный народ. Отстал от жизни.

А над кабинетом висит табло, и на табло цифры меняются. Загорелось «Е-135». Потом, минут через десять, «Е-136». Я приосанился. Сердце, извиняюсь за выражение, играет: сейчас, сейчас моя буква выскочит, и я мимо всех этих беретов пройду, как барин, — по науке.

Табло моргнуло.

И загорелось на нем «Е-138».

Стоп. Как это так — сто тридцать восемь? А я, стало быть, кто? Я — сто тридцать семь. Меня, выходит, перескочили. Меня железный ящик, которому я поверил, взял да и обошел, будто меня и на свете нет.

Подхожу к регистратуре. Там девушка, Оксаной звать по бейджику, молодая, в наушнике одном.

— Девушка, — говорю тихо, чтоб живая очередь не радовалась, — у меня талон сто тридцать семь, а меня пропустили. Непорядок.

— Аппарат иногда сбоит, — говорит Оксана, и даже глаз от компьютера не подняла. — Возьмите новый талончик.

Вот тебе и цивилизация. Взял я новый. «Е-152». Пятнадцать номеров разом мне жизнь укоротила, машина проклятая. И сел обратно. Уже без медали в руке — так, с бумажкой.

А бабки тем временем ходят. Одна встала — пошла. Другая за ней — пошла. Без всякого табло, без буквы, по своей стариковской памяти, которая покрепче любого экрана. И входят, и входят, а я сижу со своим «Е-152» и жду, когда меня государство вспомнит.

Не вспомнило.

Табло скакнуло с «Е-150» на «Е-154». Опять мимо. Второй раз, братцы мои. Я уж и слово хотел сказать нехорошее, да постеснялся — культурный человек все-таки, при народе.

И тут та самая бабка, в синем беретике, которую я темным народом обозвал, поднимается со скамейки. И ко мне.

— Ну что, милок, — говорит, и без злобы, а даже с жалостью, — намаялся со своей машинкой? Ты вот что. Ты за мной иди. Я нынче крайняя. А то ты тут со своей бумажкой до самой пенсии просидишь, а тебе, гляжу, к терапевту надо.

И — за руку меня. Как маленького. И повела мимо табло, мимо зеленого глаза, прямо к двери.

Вошел я в кабинет. Доктор, немолодой уже, очки на лоб.

— Вы по талону? — спрашивает.

А я стою. И бумажка эта в кулаке смятая, «Е-152», уже и не бумажка, а так, труха. И говорю ему тихо, глядя в пол:

— Нет, доктор. Я... по-людски. Меня бабушка провела.