Classic Continuation Nov 20, 07:38 AM

Талисман мадам Бржезицкой

Creative continuation of a classic

This is an artistic fantasy inspired by «Рассказы (в духе Тэффи)» by Надежда Александровна Тэффи. How might the story have continued if the author had decided to extend it?

Original excerpt

Люди очень любят жаловаться на свою судьбу, не понимая, что судьба чаще всего сидит тут же, за столом, пьет с ними чай и удивляется, за что это ее так ругают. Человек — существо нервное, пугливое и трогательное: он верит гадалке, боится тринадцатого числа и совершенно не боится прожить всю жизнь напрасно.

— Надежда Александровна Тэффи, «Рассказы (в духе Тэффи)»

Continuation

Мадам Бржезицкая верила решительно во все.

В гадалок. В черных кошек. В понедельник как день безнадежно тяжелый. В то, что если рассыпать соль, то непременно поссоришься — а с кем именно, этого мадам Бржезицкая не уточняла; видимо, полагала, что соль сама, по своему соленому разумению, подберет подходящего кандидата.

Мы жили тогда в Париже, на седьмом этаже, под самой крышей, вшестером в двух комнатах, и были, как это называется, беженцами. То есть людьми, которые бежали. Откуда — все знали. Куда — никто не понимал.

И вот однажды мадам Бржезицкая купила талисман.

Это был маленький слоник. Костяной. С отбитым хоботом. Продала его на толкучке у Порт-де-Клиньянкур старуха-армянка, которая клялась — страстно, со слезой, прижимая слоника к высохшей груди, — что слоник этот приносит счастье, богатство и, как она выразилась, «полное успокоение нервической системы».

За слоника запросили франк.

Мадам Бржезицкая торговалась полчаса и купила за франк двадцать — потому что, как она потом объясняла, «если торговаться за талисман, он обижается и перестает действовать». Логика, против которой, согласитесь, бессильна любая арифметика.

Слоника водрузили на комод. Между фотографией покойного генерала Бржезицкого и жестянкой из-под монпансье, где хранились наши общие деньги — семь франков и надежда.

И началось.

Во-первых, выяснилось, что слоник должен стоять хоботом — то есть тем местом, где был хобот, — непременно к дверям. «Чтобы счастье входило, а не выходило», — объясняла мадам. Соседка снизу, мадам Пшекевич, утверждала обратное: хоботом от дверей, иначе все счастье утечет в коридор, а в коридоре живет пьяница Люсьен, вот ему-то счастье и достанется, а нам шиш.

Две недели дамы не разговаривали. Слоника поворачивали тайком, по ночам, каждая в свою сторону. Утром он стоял боком — видимо, устав от этой борьбы мировоззрений и заняв нейтральную, швейцарскую позицию.

Во-вторых — и это уже серьезнее — слоник, по глубокому убеждению мадам Бржезицкой, требовал жертв.

— Талисман, — говорила она значительно, подняв палец, — надо кормить.

— Чем же его кормить, матушка? — спрашивал старик Куропенкин, бывший присяжный поверенный, а ныне мойщик витрин. — Он костяной. У него и рта нет. Один хобот, да и тот отбитый.

— Кормить, — отвечала мадам строго, — надо удачей. Если выпадет удача — отдай слонику. Поблагодари. Положи перед ним кусочек сахару.

Сахару у нас не было.

И вот тут-то, граждане — простите, господа, все путаю эти новые слова, — тут-то и завязался узел.

Потому что старику Куропенкину в тот самый день неожиданно подвернулась работа: переписать набело прошение для одного богатого грека. За это грек дал ему целых десять франков. Десять! Это было богатство, это был Монте-Карло, это был, можно сказать, конец беженству и начало новой, сытой жизни.

И Куропенкин, человек по природе честный, но слабый, возвращаясь домой, купил на радостях — что бы вы думали? — кулек сахару. Настоящего. Колотого. Для слоника.

А заодно, уж до кучи, зашел в кофейню «Руайяль» на углу — отпраздновать.

Домой он вернулся поздно. Без десяти франков. Без сахару. Зато с песней, с цветком в петлице и с твердым убеждением, что он теперь всех любит, а особенно слоника.

— Где деньги? — спросила мадам Бржезицкая голосом, от которого в комнате стало холодно, как в несгораемом шкафу.

— Я, — сказал Куропенкин, покачиваясь и сияя, — я, Софья Марковна, покормил талисман. Я его, голубчика, отблагодарил. Я ему... я ему все отдал. Всю удачу. До последнего су. Как вы учили.

Воцарилась тишина.

Страшная. Та особенная коммунальная тишина, в которой слышно, как тикают часы, капает кран и зреет скандал.

А потом мадам Бржезицкая взяла слоника. Костяного. С отбитым хоботом. И со всего размаху, с воплем, в котором было тридцать лет замужества за генералом, две революции, бегство, седьмой этаж и несбывшееся Монте-Карло, — запустила им в стену.

Слоник отскочил. Угодил в жестянку из-под монпансье. Жестянка опрокинулась. Наши семь франков и надежда раскатились по полу, закатились под комод, под кровать, в щели — туда, откуда беженские франки уже не возвращаются.

Мы ползали по полу до утра.

Нашли пять франков семьдесят. Слоника тоже нашли — под кроватью, целого, только хобот... впрочем, хобота у него и так не было.

И знаете, что самое удивительное?

Мадам Бржезицкая подняла его. Обтерла передником. И поставила обратно на комод. Хоботом к дверям.

— А все-таки, — сказала она, — он хороший. Он старался. Это Куропенкин дурак.

И с тех пор верила в него еще больше.

Потому что, видите ли, вера человеческая — она ведь не от того крепнет, что сбывается. Она от того крепнет, что не сбывается, а ты все равно веришь. Это уже, если хотите, не суеверие. Это характер.

1x
Loading comments...
Loading related items...

"You write in order to change the world." — James Baldwin