Свифт предлагал есть младенцев: экспертиза юмора, который не устарел за 297 лет

«Я получил заверения от одного знающего американца, моего лондонского знакомого, что здоровый годовалый младенец, хорошо вскормленный, — самое вкусное, питательное и полезное кушанье, будь то тушёное, жареное, печёное или варёное; не сомневаюсь, что сойдёт он и на фрикасе, и на рагу». Это в моём вольном пересказе, но суть передана точно.

Не меню из кошмара. Брошюра 1729 года, Дублин, без подписи.

Автор — Джонатан Свифт, настоятель собора Святого Патрика, человек в сутане и с отвратительным, надо признать, характером. В эти дни исполняется 281 год с тех пор, как он ушёл из жизни (19 октября 1745-го), и вот что занятно: за два с лишним столетия нам так и не удалось окончательно договориться, над чем он смеялся. Над ирландцами? Над английскими землевладельцами? Или над нами, читателями, которые кивают, когда им показывают красивую таблицу?

Начнём с «Скромного предложения». Ирландия тех лет — нищая колония, где арендаторы платили лондонским лордам, а лорды в Ирландии не жили, зачем им. Свифт годами писал о положении дел серьёзно: памфлеты, письма, возмущённые статьи (знаменитые «Письма суконщика» 1724 года, например). Эффект? Примерно как у крика в подушку. И тогда он сменил тон. Сел и с бухгалтерской невозмутимостью посчитал: сто тысяч детей бедняков в стране, двадцать тысяч оставим на племя, остальных — к столу богатых на первом году жизни. Матери — восемь шиллингов чистой прибыли, кожа пойдёт на изящные перчатки для дам и летние сапоги для джентльменов. Заодно, добавляет он, и помещикам приятно: они ведь уже сожрали родителей, так что у них, как ни крути, лучшие права на детей.

Вот это «как ни крути» — гениально. Чистая канцелярская логика, которая доходит до людоедства, ни разу не споткнувшись.

И финал, ради которого стоило городить огород. Рассказчик клянётся, что лично ему от проекта ни пенни: младшему ребёнку девять лет, а жена вышла из детородного возраста. Читаешь и понимаешь — это пощёчина. Не по адресу «людоедов», а по адресу всякого, кто готов обсуждать судьбу чужих детей в тоне деловой переписки. Свифт не шутил над бедой. Он ловил на крючок само умение спокойно рассуждать о ней.

Теперь про Гулливера. Книга вышла в 1726-м, тоже анонимно, и издатель Бенджамин Мотт, струсив перед возможными судебными исками, втихомолку порезал и переписал куски, где слишком явно угадывались вельможи. Свифт злился. Полный текст появился только в 1735 году, в дублинском издании Джорджа Фолкнера. А потом случилось нечто странное: книгу, которая есть, по сути, трактат о человеческой гнусности, сунули детям. Великаны, малютки, смешные острова — прекрасно, берите. Четвёртую часть, где Гулливер проникается любовью к разумным лошадям-гуигнгнмам, а собственную жену не выносит до обморока и сидит в конюшне, из детских изданий выкинули. И правильно, в общем-то. Попробуйте объяснить восьмилетке, почему дядя предпочёл лошадей людям.

Но мы-то взрослые. И вот где Свифт хохочет нам в спину. В первой части лилипуты воюют друг с другом из-за того, с какого конца разбивать варёное яйцо — с тупого или с острого. Тупоконечники против остроконечников, дело доходит до войн, казней, эмигрантов. В 1980 году инженер Дэнни Коэн написал статью о порядке байтов в памяти компьютеров и назвал её «О священных войнах и призыве к миру». Термины — big-endian и little-endian — он взял прямо у Свифта. Сегодня каждый процессор, на котором вы читаете эти строки, так или иначе участвует в лилипутской распре. Триста лет прошло. Яйцо всё то же.

Лапута — летающий остров с учёными, которые так увлечены абстракциями, что слуги должны бить их по губам и ушам надутым пузырём, чтобы напомнить о собеседнике. А внизу, в Академии Лагадо, профессор показывает Гулливеру машину: рукоятки, деревянные кубики с написанными на гранях словами. Крутишь — слова складываются в обрывки фраз, ассистенты записывают всё мало-мальски осмысленное, и, по уверениям профессора, любой невежда сможет сочинять книги по философии, поэзии и политике, не имея ни таланта, ни образования. Нет, я не стану уверять, что Свифт предсказал нейросети; это было бы пошло (и неправда). Но не усмехнуться, читая это в 2026 году, у меня не получилось. А ещё астрономы Лапуты, между прочим, заметили у Марса два спутника, хотя в 1726-м никто их не видел. Асаф Холл найдёт Фобос и Деймос лишь в 1877-м. Орбиты у Свифта выдуманы и с реальными не совпадают; одно «два» угадано. Случайность? Скорее всего. Но кратер на Деймосе назван в его честь, и звучит это как подмигивание.

Ещё слово: «йеху». Оно живёт в языке, хотя большинство уже не помнит откуда. И «лилипут» тоже.

Латинская эпитафия на его могиле в Дублине — моё любимое. Приблизительно так: «Здесь, где яростное негодование уже не раздирает сердце». Йейтс перевёл её в стихи, и перевод вышел красивее оригинала, что редко бывает. Негодование — вот топливо Свифта. Но заметьте, что он сделал с деньгами: в завещании оставил около одиннадцати тысяч фунтов на больницу для душевнобольных. Святой Патрик открылся в 1757 году, работает до сих пор. Последние годы жизни разум изменил самому Свифту, и острили, что он построил дом для безумцев, зная, чьё место займёт. Не знаю, правда ли это про «знал». Но хочется верить.

Почему же он нас не отпускает? Потому что приём не стареет. Серьёзный, гладкий, деловой голос, который с цифрами и графиками обсуждает что-то чудовищное — разве это не язык нашей эпохи? Оптимизация, эффективность, «издержки», «высвобождение ресурсов». Достаточно подставить слова, и «Скромное предложение» можно выкладывать в любой корпоративный чат, причём с первого абзаца будет непонятно, шутка это или регламент. Именно в этой неопределённости и сидит заноза.

Фрикасе.

Если когда-нибудь вам покажется, что вы уже слышали это «разумное решение» — не в книге, а на совещании, в новостях, в чьём-то уверенном посте, — вам не показалось. Свифт оставил нам не страшилку, а детектор: когда кто-то спокойно предлагает невозможное, проверьте, кому на самом деле достанется кожа на перчатки.