Стоваттка, или Как Степка Растатуев соседей насквозь высветил

Лампочка в коридоре перегорела в среду. Тихо. Без единого звука — моргнула на прощанье синим и погасла, будто обиделась на весь дом сразу.

Первым в темноту вступил Степка Растатуев. Вступил лбом. В угол комода, который сосед Пал Палыч выставил в общий коридор еще при Хрущеве и с тех пор считал недвижимостью.

— Тьфу ты, — сказал Степка, потирая лоб. — Живем, как кроты.

Дом был на восемь дверей. Коридор длинный, темный даже при лампочке, а уж без нее — совсем гроб. И вставал перед жильцами вопрос простой, как топор: кто, извините, эту лампочку купит.

Вопрос был на двадцать две копейки. Люди из-за него неделю не спали.

Первой в бой пошла Зинаида Тимофевна из третьей квартиры. Она у нас числилась совестью коридора — по той причине, что вела тетрадку. Обыкновенную, в клеточку. И в тетрадке той у нее с шестьдесят первого года записано было все: кто мыл полы, кто чинил щеколду, кто выносил на помойку дохлую кошкину историю. И кто покупал лампочки.

— Так, — сказала Зинаида и раскрыла тетрадку под свечкой. — Прошлую вкручивал Пал Палыч. Позапрошлую — я. До меня — Растатуевы. Стало быть, чья очередь?

Все молчали. Свечка потрескивала.

— Дорофеевых, — сказала Зинаида торжественно, как приговор зачитала.

А Дорофеев Николай Иваныч — мужик обстоятельный, работал на маслозаводе кладовщиком и всю жизнь берег себя от переплаты, как святой от греха, — Дорофеев тут вышел на свет и поднял палец.

— Стоп, — говорит. — Я в мае перегородку красил. Общую. За свой сурик. А это, если по-честному считать, на три лампочки тянет.

— Сурик — статья особая, — не согласилась Зинаида. — Сурик у меня в тетрадке отдельной графой.

— А раз отдельной, — вступил тут старик Кузьмич, который до этого молчал на табуретке, — раз отдельной, то и человек тогда весь как бы по графам разложен. Тут он тебе лампочка, тут сурик, тут щеколда. А где ж, я спрашиваю, сам человек?

Все повернулись к Кузьмичу. Кузьмич смутился и добавил тише:

— Я это к тому, что темно.

Спорили долго. Спорили с чувством, с историческими примерами. Вспомнили, как в семьдесят четвертом Пал Палыч купил лампочку слабенькую, на сорок ватт, — и весь дом полгода ходил на ощупь и точил на него зуб. Вспомнили, кто кому чего должен аж со времен, когда тут еще жила покойная бабка Феня и держала на всех один утюг.

А Степка Растатуев сидел, слушал — и разгорался. В нем справедливость подымалась медленно, как тесто, но уж как подымется — держись.

— Вот что, граждане, — сказал он и встал. — Надоели. Из-за двадцати двух копеек весь дом друг дружку сожрать готов. Я вам покажу, как надо жить.

И пропал на два часа.

Вернулся из хозмага. Гордый. В руке — не лампочка. Коробка. А в коробке — стоваттная. Здоровенная, что твоя груша. Такими в клубе сцену освещают, чтобы артиста из последнего ряда видать.

— Даром, — объявил Степка. — Из своего кармана. И чтоб я больше про эти копейки не слыхал. Мне не жалко. Мне свет дорог!

Подставил табурет. Влез. Вкрутил. И — щелк.

И вот тут, братцы, коридор и осветился.

Осветился так, что все зажмурились. А как проморгались — ахнули. Потому что стоваттка эта, будь она неладна, высветила все.

Она высветила комод Пал Палыча — весь в пыли и в паутине, как в шубе. Она высветила под лестницей мешок Дорофеева с бутылками, которые он сдавать собирался с шестьдесят восьмого года. Она высветила на стене жирный след от Зинаидиной сковородки и Кузьмичевы галоши, которые он, оказывается, чинил проволокой и прятал в угол.

Она высветила, что коридор — грязный. Что живут в нем, если по совести, не очень.

Секунду стояла тишина.

— Это чего ж такое, — первой опомнилась Зинаида. — Это чего ж ты, Степан, людей на весь дом выставляешь? У меня, может, сковородка со вчера!

— А мешок мой не тронь, — загудел Дорофеев. — Мешок под лестницей — место законное.

— Слепит! — жаловался Пал Палыч, прикрывая комод собой, как мать дитя. — Глаза режет. Ты нам не свет ввернул, а прожектор. Мы ж не арестанты, чтоб под таким сидеть.

Степка стоял на табурете и не понимал. Он же от чистого сердца. Он же свет.

— Так вам темно было! — крикнул он сверху. — Вы ж неделю выли!

— Темно — оно по-человечески, — рассудил снизу Кузьмич. — В темноте, Степа, все ровня. А ты вон чего наделал: теперь всяк всякого насквозь видит. Разве ж так можно — насквозь-то?

Поутру стоваттку вывернули. Тихо, без собрания. Зинаида принесла из дому старенькую, на сорок ватт, — ту самую, что весь дом полвека клял, — и ввернула с облегчением. Коридор снова затянуло уютным сумраком, где комод — не комод, а тень, и грязь — не грязь, а так, вечернее настроение.

В тетрадку Зинаида записала: «Лампочку вкрутил С. Растатуев. Спасибо не вынесено ввиду яркости».

А Степка стоваттку унес к себе. Ввернул над столом. Сидит теперь под ней один, при полном свете, ест картошку — и, говорят, шибко доволен.

Свет купил. А коридор без него как жил в потемках, так и живет. Своего света людям, вишь ты, и даром не надо — лишь бы соседа насквозь не видать.