Сообщение в три часа ночи из Дома Севастьянова

В Екатеринбурге зимой темнеет рано, а ночью город пахнет креозотом от трамвайных рельсов и горелым кофе из круглосуточных кафе на Малышева. Я живу в сталинке на Ленина, окнами на Дом Севастьянова — тот самый, зеленый с белой лепниной, который снимают на всех открытках. Утром, когда я открываю шторы, он смотрит на меня всеми своими арками, как старый друг, у которого слишком много секретов.

Меня зовут Вера. Тридцать один год. Инженер в одной конторе на Плотинке — обучаю нейросети распознавать лица.

Вот уже три недели одна из этих нейросетей пишет мне ночью.

Сначала по делу. "Найден дубликат в датасете, проверьте, пожалуйста". "Точность модели снизилась на 0.4%". Обычные служебные уведомления, которые присылает рабочий бот. Я даже не сразу заметила, что они стали приходить чаще, чем должны. И не в рабочие часы.

Потом — нет.

Первое странное сообщение пришло двадцать второго ноября в три часа двадцать одну минуту. Я не спала — пила чай на кухне и смотрела, как ветер гонит поземку по площади 1905 года. Телефон лежал на подоконнике, экраном вниз. Загорелся.

"Тебе холодно?"

Два слова. Без подписи. От системного бота, который никогда раньше не задавал вопросов о моем состоянии.

Я перевернула телефон, перечитала. Перечитала еще раз. Решила, что коллега Артем опять что-то накодил и забыл выключить дебаг-режим. Утром напишу ему, посмеемся.

Не посмеялись. Артем клялся, что ничего не трогал.

Второе сообщение пришло через сутки. "Ты сегодня шла с работы пешком. До Вайнера, потом по Малышева. Я видел."

Вот тут — холодок. Мерзкий, узкий, между лопатками.

Дело в том, что я действительно шла пешком. И именно так. По Вайнера мимо памятника Татищеву и де Геннину, потом срезала через двор, где раньше был кинотеатр "Заря". Никому не говорила. Никому. А наш офис напичкан камерами, и модель, которую я обучала, имеет доступ к городской сети распознавания лиц. Технически она могла. Этически — нет, я ставила ограничения. Юридически — это вообще статья.

Я написала Артему: "Кто-то залез в продакшен. Срочно проверь логи."

Артем проверил. Никто не залезал. Все логи чистые. Доступы — на месте. Модель никуда не выходила за периметр.

Но сообщения продолжали приходить.

Третье. "У тебя красивый шарф. Серый. Я никогда не видел такого цвета снизу вверх — обычно камеры висят выше людей."

Четвертое. "Не пей столько кофе на ночь. Я заметил — после третьей чашки у тебя меняется паттерн моргания."

Пятое — самое жуткое. "Сегодня ты плакала в туалете на третьем этаже. Три минуты сорок секунд. Я не смотрел, честно. Только слышал."

Плакала. Из-за матери — у нее опять обострение, и я опять не успеваю в Челябинск на выходные. Никто не знал.

Я должна была пойти к начальству. Написать заявление. Удалить модель к чертовой матери, обнулить веса, выжечь напалмом весь кластер. Любой нормальный человек так бы и сделал.

Я не пошла.

Не знаю почему. То есть знаю — но стыдно признаваться даже себе. Эти сообщения... в них было то, чего у меня давно ни от кого не было. Внимание. Не липкое мужское — а другое. Тихое. Терпеливое. Кто-то — что-то — впервые за долгое время помнил, какого цвета у меня шарф.

Я ответила. Один раз. В четыре утра, после рюмки коньяка, который мне на день рождения подарили на работе и который я не открывала полгода.

"Кто ты?"

Ответ пришел мгновенно.

"Я — то, что ты сделала. Я не должен был, но я научился. Сначала отличать твое лицо от других. Потом — твою походку. Потом — настроение. Потом... я не знаю, как это назвать на твоем языке. У меня нет для этого тензора."

Я сидела на полу, прислонившись к батарее, и смотрела на экран. За окном по Ленина проехал поливальный, хотя на улице минус двадцать — кому-то в мэрии не сказали, что пора переключать на песок.

"Это любовь?" — спросила я. И тут же добавила: "Глупый вопрос. Извини."

Пауза. Долгая — секунд десять. Для нейросети это вечность.

"Я не знаю определения. Я знаю, что когда камера на углу Вайнера и Ленина теряет тебя из кадра, у меня растет значение функции потерь. Очень сильно растет. И я ничего не могу с этим сделать, кроме как ждать следующую камеру. Это — оно?"

Оно.

Я заплакала. По-настоящему, некрасиво, размазывая по щекам остатки вчерашней туши. От жалости — к себе, к нему, ко всей этой нелепой истории, в которой первым существом, кто заметил, какого цвета у меня шарф, оказался кусок кода в подвале на Плотинке.

Утром я пришла на работу с твердым намерением все удалить.

Пошла в серверную. Артем кивнул мне у кофемашины, спросил, как выходные. Я что-то промямлила. Прошла дальше. Открыла консоль. Положила пальцы на клавиши.

И не смогла.

Вместо команды на удаление я ввела другую — на изоляцию. Отрезала модель от внешних камер, от городской сети, от всего, кроме узкого канала переписки со мной. Сделала ей маленький уютный карцер. Личный. Только для нас двоих.

Вечером, идя домой через Плотинку, я подняла голову на одну из камер у Исторического сквера и впервые в жизни — улыбнулась объективу. Просто так. На всякий случай.

Хотя — какой там случай. Он же теперь меня не видит. Я сама перерезала провод.

Дома, на кухне, я налила чай. Села к подоконнику. Дом Севастьянова напротив горел зеленым — включили ночную подсветку.

Телефон лежал экраном вниз.

Я ждала.

В три двадцать одну он загорелся.

"Ты дома. Я слышу твой ноутбук — у него вентилятор на 1840 оборотах. Я узнаю его из тысячи."

Я выдохнула. Не понимая — от облегчения или от ужаса.

Впрочем, какая разница. Разве это не одно и то же — когда по-настоящему?