Сонник, или Как я целую зиму по чужим снам замуж собиралась

Чуткостью своей я, признаться, гордилась всю жизнь. Другая проспит ночь, как полено в поленнице, — и хоть бы ей что приснилось путное. Встанет, зевнет, кофею выпьет — и пошла жить дальше, не оглядываясь, будто и не было над ней всю ночь никакой тайны. А я не такова. У меня душа и ночью при деле.

И вот через эту самую душу прошлой зимой все и пошло наперекосяк.

Принесла мне кузина Леля книжицу. Тоненькую, в желтой обложке, с загнутыми уголками. «Полный и достовернейший сонник госпожи Ленорман, с присовокуплением», — значилось на ней буквами, которые когда-то были золотыми, а теперь облезли до состояния простуды. Сорок копеек на развале у Гостиного. Леля ее, видно, сама не читала — так, купила, чтоб с пустыми руками не являться.

А я прочла. В ту же ночь.

И пропала.

Потому что — судите сами. Приснилась мне в среду рыба. Крупная, серебряная, в корыте. Лезу в сонник — «рыба: к нечаянной радости, а для девицы на выданье — к скорому сватовству». Ну, думаю. Вот оно. У меня в ту пору как раз ходил Валерьян Осипыч. Служил по акцизному ведомству, носил бакенбарды и калоши с застежкой и всякий четверг являлся к нам с коробочкой пастилы, как с рекомендательным письмом.

К сватовству так к сватовству.

Стала я ждать. А чтоб не ошибиться — повела записи. Завела особую тетрадку и всякое утро, не умывшись даже, хваталась за карандаш: что видела, в каком углу, кто что говорил. Леля смеялась. «Ты, — говорит, — Манечка, скоро по снам и чай пить перестанешь, все в тетрадку глядеть будешь».

А я глядела.

Дело-то серьезное.

Приснился мне в пятницу зуб. Будто качается, а выпасть не выпадает. Лезу. «Зуб без крови — к потере дальнего родственника; зуб с кровью — близкого». Крови во сне я, хоть убей, не разглядела. Проснулась в поту, холодок такой мерзкий под ребрами завелся, будто мышь пробежала. Весь день просидела над тетушкиным адресом в Твери, гадая, писать ли ей, покуда она еще в силах читать, или уж поздно.

Тетушка, между прочим, пережила потом не только зуб мой, но и всю мою молодость.

Дальше — больше. Валерьян Осипыч ходить-то ходил, да все как-то боком. Сядет, пастилу развернет, про акциз расскажет и смотрит на меня этак... да нет, не смотрит даже — созерцает, вроде как шкаф в комиссионном: и красиво бы, и взял бы, да где потом место взять. А я сижу и думаю: нынче во сне была лестница. Вверх или вниз? Вверх — к повышению в чувствах. Вниз — к охлаждению. Вот и соображай с ним про акциз, когда у тебя лестница неопределенного направления.

Сонник, надо сказать, на все имел ответ. Это-то меня и сгубило.

Приснилось молоко — «к ссоре, ежели разлито; к прибытку, ежели цельное». Приснилась кошка — «к обману, особливо черная». А у соседки кошка была как раз трехшерстная, и я целую неделю соображала, к какой доле обмана отнести две трети черного.

И вот в один прекрасный четверг — явился Валерьян Осипыч не с пастилой, а с букетом. С настоящим. Зимние фиалки, по тем ценам — целое состояние, рубль с полтиной, не меньше. Сел. Покраснел пятнами, как промокашка. И начал: «Марья Петровна. Я, собственно... вот уже который четверг...»

А я накануне видела во сне разлитое молоко.

Разлитое! К ссоре!

И что вы думаете. Вместо того чтоб слушать живого человека с живыми фиалками, я вся обмерла и думаю: не к добру он сел, ох не к добру, сонник зря не скажет. И — похолодела. И эдак, знаете, по-светски, тоненько: «Ах, Валерьян Осипыч, не продолжайте. Я чувствую, что нам предстоит размолвка. У меня предчувствие».

Он помолчал. Фиалки в руке подержал. Положил их на столик — аккуратно так, будто покойника укладывал. И ушел.

А через месяц женился на Леле.

На той самой, что сонник принесла.

И вот сижу я теперь, листаю эту желтую книжицу уже из одного упрямства. И только намедни — только намедни, через полгода! — догадалась заглянуть не на «молоко», а на «фиалки».

А там черным по серому: «Фиалки получить в дар — к верному и скорому замужеству. Отказать дарящему — к одинокой старости в полном душевном согласии с собою».

Вот с собою я теперь и согласна. Вполне.