Сон под залог

Сон теперь продавали. Как кровь — только дороже и без очереди.

Вера узнала об этом от зятя. За ужином, между котлетой и разговором про зимнюю резину, Дима сказал: «А вы, Вера Михална, все равно ж по ночам не спите на работе. Чего добру пропадать».

Добро. Он так и сказал — добро.

Она работала в круглосуточной аптеке у автовокзала. Двенадцать часов через двое суток, белый халат поверх кофты, потому что к трем ночи батареи в этой коробке остывали так, будто и им хотелось домой. Покупатели ночью одинаковые: таксист с давлением, девчонка за тестом на две полоски, мужик, который забыл, от чего ему прописали, но очень надо и прямо сейчас. Вера отпускала, пробивала, желала здоровья. В перерывах между наплывами — сидела на высоком табурете и смотрела в темную витрину, где отражалась она сама: немолодая тетка с усталым лицом и подсвеченным снизу подбородком.

Не спала. Какой уж там сон стоя у кассы.

Вот это «не спала» зять и имел в виду.

Приложение называлось «Сонник». Желтая луна на синем, как на старых обоях. Регистрация, паспорт, согласие на двадцати экранах — Вера листала, не читая, большим пальцем, как все. Потом пришел курьер и отдал плоскую коробочку: пластырь за ухо, мягкий, телесного цвета. Клеишь — и спишь, как спала. Только теперь твой сон кому-то идет. Какому-то человеку, который днем на ногах, а ночью должен быть свеж, как огурец, и своего отдыха ему мало.

Ты спишь — он высыпается. За деньги.

Первые ночи она ждала подвоха. Думала — голова будет чугунная, разобьет поясницу, начнутся кошмары. Ничего. Приклеила пластырь, легла после смены, в десять утра, зашторив окно пледом на прищепках. Проснулась в четыре. Встала. Ну да — вставать не хотелось, так ведь оно всегда не хотелось, с пятидесяти-то.

А на карту капнуло.

Немного. Но капнуло.

Внуку поставили брекеты. Знаете, сколько стоят брекеты? Вера раньше не знала. Теперь знала до копейки — и знала, сколько ночей это. Кухню давно пора было переклеивать, обои над плитой пожелтели и вздулись пузырем, как будто кухня тоже уставала и дышала. Переклеила. Сама, по выходным. Купила новый чайник, не электрический даже — обычный, со свистком, потому что свисток ей нравился: живой звук в пустой квартире.

Муж умер шесть лет назад. Дочь жила своей жизнью, в своем районе, с Димой и брекетами. Так что свисток — это было важно.

Месяцы шли.

Она продавала сон и в выходные. Логика была простая, бухгалтерская: раз уж все равно ложусь — пусть работает. Как деньги на вкладе. Пусть капает, пока я лежу. Соседка Нинка, с которой курили на лестнице, тоже подключилась, и они даже хвастались друг перед дружкой: «У меня за прошлый месяц — на отпуск в Анапе». — «А у меня зубы деду».

Потом Вера заметила одну вещь. Мелочь.

Ей перестали сниться сны.

Не то чтобы она была охотница до снов. Но раньше — хоть что-то. Покойная мать за столом. Школа, экзамен, которого не сдала. Иногда муж — молодой, в той рубашке в клетку, стоит в дверях и ничего не говорит, просто стоит. А теперь — чернота. Приклеила, выключилась, включилась. Как телевизор по кнопке. Между «легла» и «встала» не было вообще ничего. Ни провала, ни отдыха, ни этой короткой утренней благодати, когда еще не вспомнил, сколько тебе лет и что болит.

Вера хотела спросить у Нинки — снятся ли ей? — но постеснялась. Глупость какая. Взрослая баба переживает, что ей не снятся сны.

В сентябре женился внук. Не тот, с брекетами, — старший, Пашка. Свадьбу гуляли в кафе на набережной, Вера наплясалась, напелась, нафотографировалась, и домой вернулась в третьем часу ночи счастливая и пустая, как после хорошей бани.

И захотела спать.

По-настоящему. Так, как не хотела уже очень давно: всем телом, до звона в ушах. Решила — сегодня без пластыря. Сегодня сон мой. Заслужила. Пусть приснится Пашка маленький, пусть муж в рубашке, пусть хоть экзамен — что угодно, лишь бы свое.

Сняла пластырь. Положила на тумбочку. Легла.

И не уснула.

Лежала час. Два. Тело было тяжелое, налитое, оно хотело под воду, под эту теплую черную воду сна, — но у воды больше не было дна. Не было той ступеньки, с которой срываешься вниз. Вера ворочалась, считала, дышала по методике из интернета, встала, выпила воды, снова легла. Где-то в груди билось что-то мелкое и сухое, как моль в банке.

Под утро она открыла «Сонник». Листала — теперь уже читая, медленно, шевеля губами. И нашла. На восемнадцатом экране, тем самым согласием, которое листала пальцем полгода назад.

«Донор подтверждает, что ознакомлен: при регулярной передаче глубокая фаза собственного сна у донора может не восстанавливаться».

Может не восстанавливаться.

Короткая строчка. Будничная, как про зимнюю резину.

Все это время она думала, что сон — это как вода из крана: открыл — течет, закрыл — ждет. А оказалось, сон — это дорога, которую протаптываешь каждую ночь, и если по ней полгода ходит кто-то другой, своих следов там уже не найти. Она отдавала не лишнее. Она отдавала умение. Тихо, по чуть-чуть, за кухню и за брекеты.

Вера встала. Подошла к окну.

Город внизу спал. Весь, целиком — темные окна, редкий фонарь, одинокий автобус с освещенным пустым салоном, ползущий в парк. Все эти люди сейчас спали, в том числе и на ее сне, купленном честно, по тарифу. А она стояла и смотрела на них сверху, трезвая, ясная, абсолютно, навсегда бодрая, — и в руке держала телесный пластырь, от которого теперь не было никакого толку.

Чайник на кухне она так и не поставила.

Зачем свисток. Будить теперь было некого.