Сон Каштанки, или Что снилось рыжей собаке

Прошло, должно быть, недели три. Может, больше. Собаки не считают недель — у них свой счет, по запахам, по теплу, по тому, как ложится к вечеру тень от верстака.

Каштанка снова жила у столяра. Опять стружки, опять клей, опять этот кислый, привычный до зевоты дух мастерской. Днем она валялась под верстаком и глядела, как золотятся в косом луче пылинки — целые хороводы их, вверх-вниз, туда-сюда. Хорошо. Сытно. Скучно.

А по ночам ей снилось.

Снилось непонятное. Будто идет она по мягкому ковру, а вокруг — свет, много света, теплого, желтого, и пахнет чем-то сладким и пудреным. И кто-то большой, добрый, в цилиндре, наклоняется к ней и говорит ласково: «Тетка! Тетка, милая!» И гусь. Обязательно гусь. Белый, важный, крикливый — «Го-го-го!» — и кот, который ее не любил, но которого она почему-то, проснувшись, вспоминала с непонятной нежностью, будто царапина от него была дорогим подарком.

Она вскакивала. Темнота. Тишина мастерской, храп Луки Александрыча за перегородкой, скрип половицы под ветром. И — никого. Ни ковра, ни света, ни гуся.

«Приснится же дрянь», — думала Каштанка на собачий свой манер, то есть без слов, а одним только тяжелым вздохом, и снова клала морду на лапы.

Федюшка вырос. Самую малость, но вырос — штаны стали короче, а проказы длиннее. Он по-прежнему таскал ее за задние ноги, по-прежнему совал ей в нос то, что она есть не хотела, и хохотал, когда она чихала. Только теперь Каштанка терпела это все как-то... снисходительно. Будто знала что-то, чего не знал ни Федюшка, ни его отец, ни даже соседский цепной кобель, важничавший на весь двор.

Она знала, что бывает по-другому.

Однажды — дело шло к весне, снег осел и почернел — Лука Александрыч взял ее с собой. Понесли заказ куда-то в город, к господам. Шли долго. И вдруг Каштанка стала.

Музыка.

Из-за угла, из большого дома с круглыми окнами, плыла музыка. Та самая. Или не та? Похожая. Медь, барабан, что-то ухало и звенело, и от этого звука у Каштанки задрожали лапы, а в горле сделалось узко и горячо.

— Ну, чего встала, дура? — дернул Лука Александрыч. — Пошла!

Она не пошла. Она села. Задрала морду к небу — серому, мокрому, весеннему — и завыла. Протяжно, тонко, с надрывом, как воют собаки на луну и на все то, чего не могут ни понять, ни забыть.

— Тьфу ты, наказание! — плюнул столяр. — Идем, идем, оглашенная. Дома выть будешь.

И потащил ее за веревку. Каштанка упиралась, оборачивалась на дом с круглыми окнами, но веревка была крепкая, а рука Луки Александрыча — крепче. Музыка стихла за спиной, растаяла, будто ее и не было.

Дома Каштанка забилась под верстак и до вечера не вылезала. Не ела. Федюшка совал ей корку — отвернулась. Он удивился даже, притих, посидел рядом на корточках, поглядел на нее маленькими своими глазами.

— Ты чего, Тетка? — сказал вдруг. Сам не зная, почему сказал именно «Тетка». — Заболела, что ль?

Каштанка лизнула ему руку. И — странное дело — от этого слова, «Тетка», ей стало не тоскливее, а спокойнее. Будто две ее жизни, два ее сна на минуту сошлись в одной точке и подали друг другу лапу.

Больше ее на музыку не тянуло. То есть тянуло, конечно, — но уже не так, чтобы выть. Проходило лето, проходила осень, снова падал снег. Каштанка старела помаленьку, толстела, ленилась. Гоняла кур, дремала, грелась у печки. Жизнь шла ровно, как строгает рубанок — стружка за стружкой, день за днем.

А сны все снились. До самого конца.

И в этих снах кто-то большой и добрый все звал ее: «Тетка! Тетка!» — и она бежала на голос по мягкому, залитому светом ковру, и была совершенно, до последней рыжей шерстинки, счастлива. Вся ее жизнь — и мастерская, и цирк, и клоун, и гусь, и злой кот с добрыми когтями — сплеталась там в один длинный, перепутанный, теплый сон, из которого не хотелось просыпаться.

Но она просыпалась. Всегда просыпалась.

Такая уж собачья доля.