Славянский базар, второй год: чем продолжилась дама с собачкой

Прошла зима, за нею другая.

Ничего не решилось — то есть решительно ничего, а между тем менялось все. Медленно, исподволь, как седеет висок у человека, которого видишь каждый день и оттого не замечаешь.

Анна Сергеевна все так же приезжала в Москву — «к доктору». Доктор этот, выдуманный, несуществующий, сделался в ее губернском доме почти своим человеком: муж справлялся о нем, желал ему практики повиднее. Гуров слушал потом ее рассказы и смеялся. А после смеха ему становилось скверно.

Встречались в «Славянском базаре». Все тот же номер, тот же коридорный с заспанным лицом, тот же арбуз на столе, от которого он однажды отрезал ломоть, пока она плакала, — и это ей запомнилось, и она не могла ему простить того арбуза, и напоминала, и оба смеялись.

Но теперь она плакала реже.

Вот что пугало его больше всего. Не слезы — а то, что слез становилось меньше. Что и это, огромное, единственное, настоящее, тоже понемногу обживается, обрастает привычкой, как обрастает мхом камень. У них уже были свои словечки, свои шутки, своя манера здороваться и прощаться. Тайна превращалась в быт. И Гуров, ловя себя на том, что зевнул, ожидая ее на вокзале, чувствовал под ребрами тот самый холодок — знакомый, тошный.

Ему было за сорок.

Он смотрел в зеркало гостиничного номера — казенное, в мутных разводах — и видел там немолодого господина с обрюзгшим лицом и волосами, в которых уже не пробивалась, а прочно засела седина. «Когда она полюбила меня, — думал он, — я был моложе. А теперь она любит вот это. И будет любить, как оно станет еще хуже, старее, дряхлее». И от этой мысли его подымала к ней такая нежность, такая жалость — к ней, к себе, ко всем людям, — что хотелось выть.

— Ты о чем? — спросила она.

Она сидела на постели, в накинутом на плечи платке, и держала в руках его седой висок, разглядывая, как разглядывают ребенка.

— Так. Ни о чем.

— Неправда. У тебя лицо стало.

— Какое?

— Такое... будто ты уже прощаешься.

Он молчал. За окном шел снег — московский, валкий, обильный, засыпал крыши, извозчиков, всю ту огромную равнодушную жизнь, что текла внизу и не знала о них ничего.

— Знаешь, — сказал он наконец, — я все думаю. Мы ждем. Второй год ждем, что вот что-то устроится, развяжется, и начнется настоящее. А что, если настоящее — это оно и есть? Вот этот номер. Этот снег. Ты в чужом платке. И больше ничего не будет — ни свободы, ни новой жизни, ничего. Только вот это, урывками, до старости.

Она долго смотрела на него.

— Пусть, — сказала она тихо. — Пусть урывками. Я согласна и на урывки. Только не прощайся раньше времени. Слышишь? Не смей.

И столько было в ее голосе не мольбы даже, а простого, будничного упрямства — упрямства женщины, которая решила и не отступит, — что Гурову вдруг сделалось легко. Стыдно и легко. Он взял ее руку, холодную, с тонким колечком, и поцеловал — не пылко, как прежде, а как целуют что-то давнее, кровное, свое.

Снег все шел.

И оба они понимали, что до конца еще далеко — далеко и глухо, как до того берега в метель. Что ничего не устроится, никто их не благословит, и жить придется так: с оглядкой, с ложью про доктора, с этим арбузом, с этим коридорным. И что это, должно быть, и называется любовью — не то, что в романах, а вот такое: тяжелое, неудобное, ничем не кончающееся и оттого — на всю жизнь.

Он проводил ее на вокзал.

Стоял на перроне, пока красный огонек последнего вагона не растаял в снежной мгле. Потом поднял воротник и пошел — один, немолодой, сгорбленный, — сквозь метель, к себе, где ждал остывший ужин и жена, которую он давно называл «ты» и совсем не помнил, любил ли когда-нибудь.

Самое трудное только начиналось. Оно всегда только начинается — в том-то и штука.