Сирота, найденный морем: что было с Измаилом на борту «Рахили»

Меня подняли на палубу, как поднимают утопленника — за руки, за мокрую одежду, молча. Кто-то накинул мне на плечи ветошь. Никто не спрашивал ни имени, ни того, с какого я корабля. На «Рахили» знали, что бывает с китобоями. Они сами искали своих — и не нашли.

Гроб, что держал меня на плаву двое суток, втащили следом. Просто так, по морскому обычаю: что вынесла вода, то возьми, авось пригодится. Плотник этой самой «Рахили» потом заделал в нем щель и приспособил под ящик для канатов. Так спасательный буй, сделанный из гроба, стал вместилищем снастей. Море любит такие шутки.

Капитан Гардинер вышел ко мне сам. Тот, что двумя днями раньше на коленях умолял Ахава помочь искать пропавшего в вельботе сына, — и получил отказ. Теперь он смотрел на меня, единственного, кого отдало ему это море вместо родного мальчика, и лицо его было как палуба в шторм: неподвижное сверху, а под ним — ад.

— Один? — спросил он.

— Один, — сказал я.

Больше он ничего не спросил. Отвернулся, поднялся на квартердек и до самой ночи стоял там, у гакаборта, глядя туда, где не осталось ничего: ни «Пекода», ни вельботов, ни белого горба, вспоровшего океан пополам. Вода сомкнулась над всем этим, как смыкается она над брошенным камнем, — и через минуту забыла.

Я спал в ту ночь в чужом гамаке, под чужими одеялами, и мне снилось, что я все еще плыву. Что подо мной по-прежнему тот гроб, отесанный руками Квикега, разрисованный по крышке теми самыми знаками, что этот дикарь, мой брат, мой самый верный на свете друг, скопировал со своего же тела; и что вот сейчас, стоит опустить руку в теплую воду, — я коснусь его черного плеча, и он усмехнется, и скажет на своем наречии что-нибудь про то, что смерть, дескать, всего лишь долгое плавание без вахт.

Но руки моей никто не коснулся. Вода была пуста.

Есть на свете горе, о котором нельзя рассказать, — не потому, что нет слов, а потому, что слова тут же делают его меньше, чем оно есть. Назовешь его — и оно уже названо, обмерено, положено в ящик, вроде того, что стал у нас теперь ящиком для канатов. А оно не помещается. Оно больше корабля, больше океана, больше всей соленой воды, что перекатывается от полюса до полюса с сотворения мира.

Зачем я уцелел? Этот вопрос я задавал себе после и на суше — сидя у камина, глядя на огонь, который так же равнодушен к человеку, как вода. Тридцать душ ушло на дно. Старый безбожный Ахав со своим железным упрямством. Старбек, который был праведнее любого пастора и погиб, как грешник. Стабб, что смеялся до последнего, — и, верно, засмеялся, когда захлестывало. Пип, бедный черный мальчик, тронувшийся умом от одного взгляда в бездну. Все. А я, Измаил, который ничем не был лучше и уж наверное хуже иных, — я плыл себе на гробу и глядел в небо. Почему?

Не знаю. И тот, кто скажет, что знает, — лжет.

Может, затем, чтоб рассказать. Чтоб хоть один остался и сказал живым людям: жил на свете капитан, и была у него нога из китовой кости, и была в груди рана, которую не залечить никаким гарпуном, ибо не кит нанес ее, а нечто в нем самом, темное, старше всякого кита. И он гнался за этим темным по всем морям, приняв его за белую тварь. И настиг. И оно утянуло его за собой, обмотав линем вокруг шеи, — так что даже мертвый Ахав, привязанный к боку чудовища, все уходил и уходил под воду, маня за собою команду одним движением руки.

Белый кит ушел. Целый. Невредимый. Он и теперь где-то там ходит под волнами, огромный и белый, и вода расступается перед ним, и смыкается позади, и он не помнит ни Ахава, ни «Пекода», ни меня. Ему все равно. В этом-то и весь ужас, друг мой: не в том, что он зол, а в том, что ему все равно.

«Рахиль» шла на север, домой, и капитан ее все стоял на корме, все вглядывался в пустые волны, все искал сына, которого не было. Мать, оплакивающая детей своих и не хотящая утешиться, ибо их нет. Так и назвали когда-то этот корабль — и не знали, как в руку.

А я стоял рядом, и молчал, и был ему за сына, которого он не искал и не хотел, — лишний, чужой, спасенный вместо родного. Еще один сирота, которого нашло море, поискав своих и не найдя.