Швейк и совершенно секретный приказ, которого никто не читал

— Осмелюсь доложить, господин обер-лейтенант, — сказал Швейк, стоя навытяжку и глядя на начальство теми преданными голубыми глазами, от которых у людей военных начиналась мигрень, — пакет доставлен в полной сохранности, только я его дорогой немножко потерял, а потом опять нашел, а потом, извиняюсь, в него завернули колбасу.

Обер-лейтенант Лукаш побледнел.

Пакет был секретный. Настолько секретный, что даже сам бригадный генерал, вручая его писарю, велел передать из рук в руки, никому, ни единой живой душе, под страхом полевого суда и последующего расстрела, а также — что было для генерала гораздо страшнее — под угрозой личного неудовольствия господина полковника.

— Колбасу, — повторил Лукаш глухо. — В секретный пакет. Завернули колбасу.

— Так точно. Отличная была колбаса, домашняя, с чесноком. Я, осмелюсь доложить, как увидел, что бумага казенная, с орлом, сразу сказал той бабе на вокзале: «Пани, это неспроста, тут где-то военная тайна замешана», а она мне: «Тайна не тайна, а колбаса стынет». Женщины, они, господин обер-лейтенант, к государственным делам холодны. У меня был знакомый, служил в акцизе, так его жена спалила в печке все квитанции за целый год, потому что ей понадобилось растопить, а он потом три года объяснялся с начальством и наконец повесился, но неудачно — веревка оборвалась, и он еще дешево отделался, отсидел только за порчу казенного крюка.

— Швейк, — сказал Лукаш, закрывая глаза. — Где пакет?

— Так вот же он.

Швейк торжественно извлек из-за пазухи предмет, отдаленно напоминавший официальный документ. Предмет был жирный. Предмет благоухал чесноком так, что сидевшая на окне муха задумчиво пошатнулась и улетела. По углу его расплылось могучее сальное пятно, сквозь которое просвечивала печать, а поверх орла кто-то химическим карандашом приписал цену: «2 кроны 40».

— Тут еще, извиняюсь, торговка цену пометила, — пояснил Швейк услужливо. — Я стирать не стал, потому как думаю: вдруг это тоже военная тайна, шифр какой. У нас в трактире «У чаши» один вольноопределяющийся рассказывал, что весь фронт держится на шифрах и что если правильно сложить, сколько стоит колбаса, помножить на число пуговиц у фельдфебеля и отнять именины государя императора, то как раз и выйдет, когда будет наступление. Его за это, конечно, посадили, но, я так думаю, не за глупость, а наоборот — что если он угадал?

Лукаш дрожащими пальцами развернул пакет.

Внутри было пусто.

То есть не совсем пусто — внутри лежала аккуратно сложенная промасленная бумага и хлебная крошка, но самого приказа, той единственной, важнейшей, совершенно секретной бумаги, ради которой генерал не спал ночь, а полковник кричал на майора, — не было.

— Швейк, — прошептал обер-лейтенант, и голос его был тих и страшен, как перед грозой. — Здесь ничего нет. Где приказ?

Швейк заглянул в пакет с искренним любопытством, даже потряс его над ладонью, будто оттуда мог выпасть приказ, как выпадает муха из спичечного коробка.

— И правда нету, — сказал он с удовлетворением человека, чья догадка блистательно подтвердилась. — А я ж вам докладывал, господин обер-лейтенант, что он секретный. Стало быть, все в порядке. Был бы он тут, всякий бы прочитал, и какая же это тайна? А так — комар носу не подточит. По-моему, это даже очень мудро придумано: посылать пустые пакеты. И бумаги казенной экономия, и врагу поживиться нечем. Я так полагаю, если б у нас все приказы были пустые, война бы давно кончилась, потому что никто бы не знал, куда идти, и все сидели бы дома, в тепле, при женах.

Обер-лейтенант Лукаш опустился на табурет.

Он смотрел на Швейка долго, пристально, тем особенным взглядом, каким смотрит человек, окончательно понявший, что судьба послала ему это круглое, добродушное, сияющее лицо в наказание за какой-то давний, забытый уже грех.

— Швейк, — сказал он наконец очень спокойно, как говорят люди, переступившие черту всякого отчаяния. — Вы понимаете, что за утерю секретного приказа полагается военно-полевой суд?

— Так точно, понимаю, — бодро отвечал Швейк. — Оно даже интересно. Я на суде еще не бывал, только один раз почти был, когда меня признали идиотом, но там до суда не дошло, потому что доктор сказал, что таких, как я, судить все равно что судить телеграфный столб — стоит и стоит, а виноват провод. А насчет приказа вы не беспокойтесь, господин обер-лейтенант. Приказ, я так думаю, дойдет своим ходом. Если он важный, война его сама найдет. Она, война, знаете, как устроена: чего не надо — присылают в трех экземплярах, а что надо — теряется. У меня дядя был почтальоном...

— Швейк.

— Молчу, господин обер-лейтенант.

И он замолчал — стал навытяжку, преданно моргая, олицетворяя собою все терпение маленького человека перед лицом громадной, хорошо смазанной и совершенно бессмысленной машины, которая называлась армией, империей и мировой войной и которая, перемалывая миллионы, никак не могла справиться с одним-единственным добродушным идиотом из Праги. А тот стоял себе — целый, круглый, довольный — и уже прикидывал в уме, не сходить ли им с господином обер-лейтенантом после суда в трактир, потому что на голодный желудок, известное дело, даже расстрел переносится хуже.