Шинель: Призрак с Калинкина моста (Петербургская повесть в духе Гоголя)

Много лет прошло с тех пор, как Акакий Акакиевич Башмачкин, похитив шинель со значительного лица, исчез в петербургском тумане. Город, казалось, забыл о нём — были новые сплетни, новые ужасы, новые призраки. Но иногда, в особенно морозные ночи, на Калинкином мосту видели странную фигуру — маленькую, сутулую, в какой-то странной хламиде.

Коллежский регистратор Пётр Иванович Мышкин, служивший в том же департаменте, где некогда переписывал бумаги Башмачкин, возвращался поздно вечером домой. Мороз стоял лютый, ветер пронизывал до костей. На Мышкине была шинель — не новая, но и не старая, средней паршивости, какую носят все коллежские регистраторы, не имеющие ни протекции, ни особенных дарований.

Он торопился — жена ждала с ужином, а путь от департамента до его квартиры на Песках был неблизкий. Нева дымилась паром, фонари горели тускло, как глаза чахоточного больного.

И вдруг у самого моста — откуда только взялся! — вырос перед ним человек. Маленький, худенький, в какой-то невозможной, немыслимой шинели, которая была ему велика в плечах и коротка в рукавах. Лицо его было бледно, как у мертвеца, и Мышкин с ужасом узнал в нём — а может, ему только показалось, что узнал — черты покойного Башмачкина, о котором до сих пор ходили слухи в департаменте.

— Шинель! — сказал призрак тонким, дребезжащим голосом. — Отдай шинель!

Мышкин хотел бежать, но ноги не слушались. Хотел кричать, но голос пропал.

— Я... я... — залепетал он, — я ведь не брал вашей шинели, Акакий Акакиевич! Вы меня с кем-то спутали!

Призрак остановился. На лице его отразилось странное выражение — точно он пытался что-то вспомнить и не мог.

— Не брали? — переспросил он. — А кто же брал? Все берут. Всю жизнь все берут. Начальство берёт жалованье и не платит, портной Петрович берёт деньги и шьёт плохо, грабители на площади берут шинель и не отдают... Все берут!

— Но я-то не брал, — осмелился возразить Мышкин. — Я сам такой же, как вы, Акакий Акакиевич. Переписываю бумаги. Получаю четыреста рублей в год. Жена больная, дети голодные. Вот, смотрите на мою шинель — разве это шинель? Это срам один!

Призрак посмотрел на мышкинскую шинель и вздохнул — так вздыхают, когда видят что-то знакомое и родное.

— Да, — сказал он, — это не шинель. Это так, видимость одна. У меня тоже была такая — помните? — ещё хуже даже. Её уже нельзя было чинить, потому что чинить было нечего.

— Помню, — кивнул Мышкин, немного осмелев. — В департаменте до сих пор рассказывают.

— И что же рассказывают?

— Разное. Что вы были смирный и трудолюбивый. Что переписывали бумаги красиво, с любовью. Что потом заболели и умерли. А потом стали призраком и снимаете шинели.

Акакий Акакиевич — если это был он — опустил голову.

— Снимаю, — признался он. — Не могу остановиться. Как увижу хорошую шинель — так и тянет снять. Это, верно, болезнь такая.

— А зачем вам столько шинелей? — удивился Мышкин.

Призрак молчал долго. Ветер трепал полы его нелепой одежды, луна выглянула из-за облака и осветила его лицо — измождённое, несчастное, почти детское.

— Не знаю, — сказал он наконец. — Я и одной-то толком не поносил. Надел — и тут же отняли. А теперь... теперь я всё ищу ту свою шинель. С кошачьим воротником. Помните? Петрович шил.

— Так ведь её давно уже нет, Акакий Акакиевич. Истлела, поди.

— Знаю, что нет. А всё равно ищу.

Они стояли на мосту — живой и мёртвый — и молчали. Внизу чернела Нева, над головой мерцали колючие звёзды.

— Послушайте, — сказал вдруг Мышкин, — а хотите, я вам свою отдам? Плохая, конечно, но всё ж таки шинель.

Он стал расстёгивать пуговицы, но Акакий Акакиевич остановил его.

— Не надо. Замёрзнете. У вас жена, дети. А я уже привык. Мне теперь всё равно — холод не холод.

— Но как же...

— А вот как. Идите домой, Пётр Иванович. И шинель берегите. Худая, а всё ж греет. А когда будут деньги — закажите новую. У хорошего портного, не у Петровича. Чтоб с бобровым воротником, чтоб на вате, чтоб на много лет.

— Откуда вы знаете, как меня зовут?

Акакий Акакиевич улыбнулся — в первый раз за весь разговор.

— Я всех знаю, кто в нашем департаменте служит. И кто до меня служил, и кто после. Мы все одинаковые, Пётр Иванович. Все переписываем, все мёрзнем, все мечтаем о шинели. Только одним везёт, а другим нет.

Он повернулся и пошёл прочь — маленький, сутулый, в своей немыслимой хламиде. Дошёл до конца моста и растаял в тумане, словно его и не было.

Мышкин постоял ещё минуту, потом побежал домой — так быстро, как только мог. Жена удивилась его бледности, но он ничего не рассказал. Только всю ночь ворочался и думал о призраке.

* * *

На следующий день в департаменте случилось необыкновенное происшествие. Значительное лицо — уже не то, прежнее, а новое, ещё более значительное — вызвал к себе Мышкина и объявил, что тот произведён в губернские секретари с прибавкой жалованья.

Мышкин не поверил своим ушам.

— За что, ваше превосходительство?

— За усердие, — сказал значительное лицо. — Мне тут... доложили.

Кто доложил — он не уточнил. Но Мышкин заметил, что его превосходительство как-то странно поёживается, словно ему холодно, хотя в кабинете натоплено было отменно.

Вечером Мышкин шёл через тот же мост, но призрака не встретил. Зато нашёл на перилах записку, написанную косым, но старательным почерком:

«Носите шинель на здоровье. А когда будете богаты, помогите какому-нибудь бедному чиновнику. Ваш А.А.Б.»

* * *

Пётр Иванович Мышкин дослужился до статского советника и умер в глубокой старости, окружённый детьми и внуками. Всю жизнь он помнил ту встречу на мосту и никогда никому не отказывал в помощи — ни деньгами, ни советом, ни добрым словом.

А что до призрака — его больше не видели. Говорят, он наконец нашёл свою шинель. Или, может быть, понял, что искал совсем не её.

Впрочем, иногда, в особенно морозные ночи, на Калинкином мосту слышится странный звук — то ли ветер свистит, то ли кто-то шепчет тонким, дребезжащим голосом:

«Берегите шинель... Берегите шинель...»

Но это, верно, только кажется. Мало ли что почудится человеку в петербургском тумане, когда фонари горят тускло, Нева дымится паром, а мороз пробирает до самых костей.