Шинель для генерала: чем кончилась ночь у Обухова моста

Обухов мост. Дальше — темнота, и в темноте ничего.

С той самой ночи усатое привидение и вправду больше не тревожило столицу. Департаменты выдохнули. Перья снова заскрипели, чиновники снова застегивались до подбородка, и все пошло, как заведено — казенно, серо, по расписанию, которое выдумал кто-то однажды и на веки веков.

А значительное лицо?

Значительное лицо — тот самый генерал, перед которым бедный Акакий Акакиевич стоял ни жив ни мертв и от одного взгляда которого лишился языка, — значительное лицо с той поры переменилось. Не то чтобы вдруг подобрело; нет, распекать подчиненных оно распекало по-прежнему, и голос имело все такой же — «строгий, строгий и строгий», как любило само про себя повторять. Но что-то внутри у него сдвинулось, съехало, как съезжает половица под ногой, и уж не встанет ровно.

По ночам ему было худо.

Ляжет, бывало, в свою широкую постель под балдахином, натянет одеяло — а сон нейдет. Лежит и слушает. Дом большой, теплый, дорогой; за стеной жена, дальше дети, еще дальше — прислуга, лакеи, повар, вся эта теплая живая толща, что отделяет генерала от улицы, от снега, от Фонтанки. И все-таки холодно. Под ребрами — мерзкий такой холодок, будто кто ледяную пуговицу за ворот сунул и не вынимает.

«Ваше превосходительство. Ваше пре... пре...»

Голосок жалкий, шелестящий, как бумага. Генерал вскакивал. Свеча? Дай свечу. Никого. Пусто. Часы тикают, за окном валит снег — крупный, ленивый, петербургский, которому все равно, генерал ты или переписчик из четырнадцатого класса.

Однажды — это было под самое Рождество — он не выдержал.

Приказал закладывать. Кучер, ошалелый от такого приказа в третьем часу ночи, дул на руки, крестился, но повез. Куда? А сам генерал толком не знал куда. «Пошел, пошел!» — и махал рукой в темноту. Ехали долго. Особняки кончились, пошли дома пониже, потом совсем низенькие, вросшие в снег по самые окошки, и наконец сани встали где-то у черной воды.

Генерал вылез. Снег скрипел под сапогами — тонко, обиженно.

И тут он увидел его.

Не большого, усатого, с кулаком, каких у живых не бывает, — нет. Маленького. Согнутого. В шинели — в той самой, из-за которой все и вышло, — и шинель эта светилась изнутри слабым, ровным светом, точно уголек под пеплом. Акакий Акакиевич стоял и смотрел. И не было в глазах его ни злобы, ни укора — а хуже: не было ничего. Одно только тихое, терпеливое ожидание, какое бывает у людей, привыкших ждать всю жизнь и после жизни тоже.

— Чего тебе? — хотел крикнуть генерал своим строгим, строгим голосом. А вышло — шепотом. — Чего тебе надобно? Я... я велю. Я распоряжусь. Пенсию... то есть какая пенсия, ты холост был... я — я памятник тебе поставлю, слышишь? Медный!

Привидение молчало.

Потом оно сделало то, чего генерал не ждал никак. Оно сняло с плеч шинель — ту, светящуюся, — и протянуло ему. Молча. Как когда-то сам Акакий Акакиевич протягивал прошение, не смея поднять глаз.

«Возьми. Тебе холоднее».

Сказало ли оно это или генералу почудилось — Бог весть. Только генерал упал в снег на колени, прямо в новой своей шубе на бобрах, и заплакал — навзрыд, безобразно, как не плакал с детства, размазывая слезы по бакенбардам. А когда поднял голову — на мосту было пусто. Ни привидения, ни шинели. Только снег, снег и черная вода под ним, что не замерзает даже в самый лютый мороз.

Домой он вернулся другим.

С той поры значительное лицо перестало быть значительным. То есть чин остался, и звезды остались, и голос при случае гремел по-прежнему. Но людей своих он теперь звал по имени-отчеству, всех до последнего писаришки, и, когда какой-нибудь дрожащий проситель мялся у порога, не смея войти, генерал сам вставал ему навстречу.

А будочник у Обухова моста — тот самый, что видел усатое привидение, — божился потом, что в ту рождественскую ночь на мосту горел огонек. Теплый, ровный. Будто кто-то наконец согрелся.

Впрочем, кто ж верит будочникам.