Семьдесят секунд

«Обратно» стояло у всех. Как банк, как погода, как кнопка лифта. Не спрашивали, зачем ставить, — спрашивали, почему до сих пор нет.

Семьдесят секунд.

Столько тебе давали, чтобы забрать слово назад. Сказал — и, если успел спохватиться, жмешь. Тот, кто слышал, забудет. Не было фразы. Пауза, вдох, и жизнь катит дальше как ни в чем.

Один нюанс, про который в рекламе помельче: забывает слушатель. Не ты. Ты-то все помнишь — и что ляпнул, и как струсил. Себе отмену не выпишешь.

Рита узнала про лимит не из ролика, а из ругани у аптечного окошка. Три отмены в месяц даром. Дальше — подписка, триста рублей в месяц, «общение без сожалений». Она тогда фыркнула. Триста рублей за то, чтобы не отвечать за собственный язык.

А за восемь лет у кассы с лекарствами язык у нее, чего греха таить, стал как наждак.

— Женщина, это не от давления, это от щитовидки, вам к эндокринологу, — и устало, через губу: — читать рецепт умеем вообще?

Старушка моргнула. Обиделась.

Рита секунду смотрела на эту обиду — и ткнула в экран. Семьдесят. Шестьдесят девять.

Лицо напротив разгладилось. Старушка моргнула второй раз, уже чисто, без зазубрины.
— Так мне к какому, деточка?
— К эндокринологу. Я выпишу, где у нас тут поближе. Вот, не торопитесь.

Деточка. Надо же.

В груди все равно скребло — потому что сама-то Рита свое «умеем читать» помнила дословно. Отмена чистила других. Ее не трогала никогда.

Дома пахло подгоревшим. Пашка, шестнадцать лет, метр восемьдесят два нескладной кости, жарил себе яичницу и смотрел в телефон — одновременно, как они все умеют.

— Опять сковороду не помыл.
— Ща.
— «Ща» было вчера.

Он не ответил. Он вообще в последний год отвечал ей в основном затылком. Разговаривать с затылком — отдельное искусство, которому ее никто не учил.

Фраза про отца вылетела позже. Вечером, из-за ерунды — из-за куртки, из-за того, что поздно, из-за всего сразу, как это бывает, когда копится неделями, а прорывается на куртке.

— Весь в папочку своего. Тот тоже обещал и пропадал.

Вот оно. Сказано.

Пашка дернулся, будто его за ворот взяли. И замер.

Семьдесят.

Палец у нее уже лежал на кнопке — теплой, затертой за годы. Одно движение, и парень забудет, и будет сидеть дальше с яичницей, целый, незадетый. И папу своего забудет таким, каким она сейчас его подала. Удобно. Чисто.

Шестьдесят.

Она смотрела на сына и думала не про отмену. Думала, что он эту фразу теперь понесет. А она — не отвечай она — понесет пустоту, легкую такую, выгодную пустоту, будто и не предавала.

Пятьдесят пять.

— Паш.

Пятьдесят.

— Я зря это сказала. Не потому что кнопка. Просто — зря. Папа тут ни при чем, я на тебя злюсь, а валю на него, потому что его тут нет, а ты есть. Прости.

Сорок. Тридцать. Экран погас сам — не нажала.

Пашка поднял глаза. Первый раз за вечер — не затылок.
— Ладно, — сказал. — Че ты.

И ушел в комнату. Но дверью не хлопнул. Прикрыл.

А дальше началось странное.

Через неделю Рита разбирала его куртку в стирку и в кармане нашла фантик, сложенный вчетверо. На внутренней стороне, ее же ручкой с кассы: «мам ты норм не бери в голову». Почерк Пашкин.

Она стояла с этим фантиком и не помнила. Вот совсем. Когда он это писал? По какому поводу «не бери в голову»? Что было?

Пусто.

Так бывает, говорила она себе. Устаешь, день на день, все сливается. Сорок четыре, не девочка.

Но потом — еще. Фотография в телефоне: они вдвоем, он ее приобнял, оба ржут, дата — прошлый вторник. Прошлый вторник она не помнила ничем, кроме того, что болела голова. Приобнял? Ржали? С чего бы?

И еще. Приходит с работы — на столе чай ей налит, остыл уже, рядом записка: «грелку поставил тебе под ноги холодно было спина твоя». И опять дыра на месте вечера, когда он, видимо, про ее спину.

Она не сразу сложила. Долго думала, что это она сама сыпется, забывает, старость стучит раньше срока.

А потом увидела.

Кухня, вечер, Пашка моет наконец эту чертову сковороду — сам, без напоминания. И говорит, не оборачиваясь, в раковину:
— Ма, ты это… нормально, что я тебя…

И осекся. И быстро — рука к телефону, большой палец привычно, не глядя, в правый нижний угол.

Семьдесят. Она не видела цифру, но знала ее наизусть.

Лицо у нее разгладилось само. Что он там начал — ушло. Воздух, пауза, сковорода шумит под краном.

— Чего? — спросила Рита чисто, без зазубрины.
— Ниче. Забей.

И тут ее догнало.

Все эти дыры. Чай, фантик, вторник, спина. Не она сыпалась. Это он. Шестнадцать лет, стыдно быть добрым к матери вслух — вот и говорил, а через семьдесят секунд, струсив, забирал назад. Себе оставлял, что сказал. У нее забирал, что услышала.

Отмена чистит слушателя.

Он дарил ей тепло и тут же, покраснев, выдергивал из розетки — чтоб не висело, чтоб не подумала чего. А ей оставались остывший чай и грелка под ногами без всякой причины.

Рита села на табурет. В груди дернулось — не больно, а как-то вниз, будто пол из-под ног.

Она открыла «Обратно». Нашла, где удаляется аккаунт — глубоко, три подтверждения, «вы уверены, что хотите жить без возможности исправить сказанное».

Уверена.

Удалила себе. А ему — не могла. Чужое приложение не трогают, да и как объяснишь, не выдав, что все поняла.

— Паш, — сказала она в спину. — Ты это. Что хочешь мне сказать — говори. И не забирай потом. Я большая, я удержу.

Он замер над сковородой. Не обернулся. Но воду выключил.
— Лады, — буркнул. — Чудишь ты.

Может, и чудит.

Остывший чай она в тот вечер пить не стала. Поставила кружку в холодильник — зачем, сама не знала. Пусть стоит. Хоть что-то из того вторника, которого ей уже никто не вернет, останется холодным и настоящим.